Взгляните, пожалуйста, на мои часы, они лежат на столе, – сколько теперь времени?
– Одиннадцатый час.
– Ого!
– Извините, шер Набегов, – раскланялся снова вежливый гость, – что я побеспокоил вас.
– Не извиняйтесь, все равно пора вставать. С кем имею честь беседовать?
– Поручик Бархатов.
– Защитник отечества! Очень рад, – протянул Набегов руку гостю. – Садитесь, сделайте одолжение, где найдете удобным… Советую при этом не церемониться; сбрасывайте со стульев все прямо на пол, иначе вы никогда не сядете.
Набегов натянул на плечи какую-то парусинную курточку, исправлявшую у него должность халата, поплескался у умывальника и затем, причесавшись перед зеркальцем, висевшим на стене и сплошь занесенным пылью, высунул голову за дверь и крикнул, ни к кому особенно не обращаясь:
– Попрошу два стакана чаю и две трехкопеечные булки! Вы чай, надеюсь, с булками пьете? – повернулся он к гостю и, не дождавшись от него ответа, добавил: – Я всегда с булками!
– Пожалуйста, обо мне не беспокойтесь, – поднялся офицер со стула, на котором лежали книжки «Вестника Европы» и «Русской мысли», – я уже пил чай.
– Чай пить, господин поручик, никогда не вредно, и до чаю, и после чаю… Курите?
– Мерси.
– Берите папиросу, а спички… были, кажется… то есть, вернее всего, что были, но куда исчезли, черт их знает.
– Не беспокойтесь, – улыбнулся офицерик, – у меня есть свои.
– А есть, тем и лучше, не надо мои искать…
В дверь постучали.
– Вы одеты? – раздался за дверью женский голос.
– Наполовину, божество мое, – откликнулся литератор, подходя к двери, – и преимущественно сверху.
– В таком случае возьмите сами поднос, я его поставлю тут, у дверей, на стуле.
– Миллион поцелуев вашим божественным ручкам, ибо не нахожу слов, которыми мог бы выразить вам мою беспредельную и адски горячую благодарность!
За дверью послышался легкий смех.
– Не стоить благодарности, кушайте на здоровье.
– А булочки не забыли?
– Не забыла.
– А сливочки, божество мое?
– И сливочки есть.
– С добрым утром, несравненная Аглая Федоровна, и до приятного свидания, не смею далее отвлекать вас от хозяйственных забот и хлопот… Вы ушли?
– Ушла, ушла, берите свой чай, – донеслось издалека.
– Очень обязали, божество мое!
Набегов взял поднос со стаканами чаю, поставил его на стол и затворил дверь.
– Одна из граций, у папаши которых я состою нахлебником, – пояснил он гостю, сбрасывая с подвернувшегося под руку стула связки журналов на пол. – Подвигайтесь к столу, господин защитник отечества.
– Я их уже видел, – ответил Бархатов, подъезжая со стулом к подносу.
– Картинки! Хотя и с потрескавшимся лаком, но все-таки картинки. Берите стакан, налейте сливок и кушайте с булочкой.
– Мерси.
– Теперь, когда все правила гостеприимства соблюдены, могу я, кажется, и спросить вас о цели посещения?
– Я к вам являюсь от Сергея Ивановича Аршинова.
– А! Вы друг его?
– О, конечно! – с жаром воскликнул Бархатов, откусывая изрядный кусок булки.
– Вашу руку, защитник отечества! Я тоже его друг, а друзья моих друзей – мои друзья… Не торопитесь ответом, сперва прожуйте булку, а то подавитесь! – посоветовал Набегов гостю, вытянувшемуся в струнку.
XXXII
– Ну-с, а теперь садитесь и говорите; я вас слушаю.
Бархатов в коротких словах передал Набегову подробности переговоров с Благодаровым. Набегов задумался. Ему до отвращения была противна вся эта история дуэли, мотивы и подкладку которой он знал лучше, чем кто-либо.
– А я все еще не терял надежды на то, что дуэль не состоится, – проговорил он в раздумье, смотря в угол. – Ухлопают студентика, как пить дать – ухлопают!.. Такой славный молодой человек, умный паренек и пропадет ни за грош, ни за денежку.
– Вы думаете, шер Набегов, что ухлопают непременно Аршинова?
– Предчувствую-с, защитник отечества!
– А я, напротив, уверен, что дуэль кончится пустяками… Я столько раз дрался и, как видите, здрав и невредим, если не считать полдюжины незначительных царапин.
– Вы дрались? – недоверчиво посмотрел Набегов на гостя. – Когда же вы это успели?
– Вы не верите? – покраснел Бархатов. – Клянусь честью! Хотите, я вам покажу две царапины на левой руке… то есть не царапины, а легкие шрамы, чтобы вы могли убедиться?
– Не трудитесь, – усмехнулся Набегов. – Царапины, вероятно, были очень незначительны?
– О, да…
– Так что же в них интересного? Я поверю вам на слово… Итак, Аршинов стреляется?
– Непременно. Смешно, – пожал плечами гость, – было бы очень смешно, если бы он не стрелялся. Дело идет о чести двух женщин, вы поймите: о чести двух, когда всякий порядочный человек обязан драться, если затронута честь даже одной женщины…
– Честь – это хорошо. Но подставлять себя под шальную пулю за чужую честь – не сделает никому чести.
– Это дело убеждения, шер Набегов.
– Скорее самолюбьица и упрямства. Как-никак, а в жилах нашего друга течет аршиновская, купеческая кровь… то же самое «ндраву не препятствуй», только в облагороженной форме; вы знаете, за честь каких дам он стреляется?
– Нет. Он сказал только, что причина дуэли – две оскорбленные дамы, и только. Для меня, шер Набегов, положительно безразлично, из-за кого будет стреляться наш друг: из-за Эльвиры с Маргаритой или из-за Marie с Sophie. А вы знаете?
– Кажется, за Акулину и Матрену! – рассмеялся Набегов. – Дело не в именах, дело в том-с, господин поручик, что одинаково неприятно отправиться ad patres[20] и за Акулину, и за Степаниду. Видите ли, у меня совсем другой взгляд на дуэль, может быть, и отсталый, но, по моему убеждению, совершенно верный. Вопрос: что такое дуэль? Ответ: насилие.
– Оригинальный взгляд.
– Да-с, насилие. Волен я думать о человеке, как мне заблагорассудится, или нет?
– Разумеется, это ваше право.
– Ну, вот видите, – растопырил самым смешным манером руки Набегов. – Я убежден, например, что вы – pardon за выражение – мерзавец, и говорю вам: вы – мерзавец!
– Этого говорить вы не можете.
– Я могу, значит, только думать? Так?
– Да.
– Но почему-с? Вежливость этого требует? Этикет? Приличие? Кто эти слова придумал?
– Общество, конечно.
– Общество мерзавцев, мой юный друг, которому выгодно укрывать свои поступки за своими
