видеть у себя!
– Если только не завтра. Я переговорил с твоим врагом…
– У меня врагов, Бархатов, нет.
– А Благодаров? – с удивлением спросил офицерик. – Черт возьми, надеюсь, с друзьями не стреляются!
– Он такой же мне враг, как и ты, и, сказать тебе откровенно, если он будет убит, я не прощу себе никогда его смерти.
– Странная, чисто московская логика, – дернул себя за усики Бархатов, – стреляются совсем не с тем, с кем следует стреляться, и едут спать, когда спать не следует! Грибоедов прав до сих пор: на вас «с головы до пяток на всех московский отпечаток».
– Особый, а не московский…
– Ну да, особый – это и есть «московский»… такого отпечатка ты не найдешь ни на истом петербуржце, ни на любом одессите или киевлянине…
– Ты ничего не знаешь, Бархатов: Благодаров – орудие других, и не моя вина, конечно, если он подставляет свой лоб за других…
– Это, впрочем, Серж, совсем не мое дело: следует ли тебе стреляться или не следует, с тем ли ты стреляешься, с кем нужно, или нет, – тебе лучше знать, чем кому бы то ни было… Я как секундант сделаю все, что надлежит совершить секунданту, а затем…
– Можешь отправиться в свой полк. Против этого я ничего не имею.
– И как раз срок моего отпуска кончается в день дуэли… то есть во вторник.
– Значит, вы решили кончить дело во вторник?
– Да. Если тебе не нравится день…
– Пожалуйста, Бархатов… чем скорее, тем лучше. Не все ли равно, когда умирать: во вторник, в четверг, в субботу… Тише, моя мать…
На подъезд вышла Олимпиада Сергеевна и простилась с вышедшей вместе с ней дамой.
– Сережа, ты здесь, а я поджидала тебя там, – проговорила она, кивая Бархатову, приложившему руку к фуражке.
– Я давно жду тебя тут, мамочка… ты не знакома с господином Бархатовым?
– Как же, как же, – ответила она, ласково смотря на офицера, – нас познакомил Афоня. А вот и наша коляска… До свидания! – протянула она руку офицеру.
– До свидания, Олимпиада Сергеевна… до свидания, Серж… Я завтра к тебе приеду.
– Буду очень рад тебя видеть!
– А на охоту мы отправимся во вторник, – громко огласил Бархатов, – это решено.
– За мной дело не станет… заедешь за мной, или я заеду за тобой. Уговорись с остальными охотниками, а я всегда к вашим услугам.
– Мерси! – ответил тот, подсаживая Олимпиаду Сергеевну в коляску, и грозно крикнул кучеру: – Пошел домой!
– Сережа, на какую ты охоту собираешься? – с удивлением спросила Олимпиада Сергеевна, когда их коляска отъехала от ресторана.
– А, право, не знаю, мамочка, – беспечно улыбаясь, отозвался Сергей. – Собралась компания молодежи что-то пострелять или просто, вернее сказать, побродить с ружьем и пригласили меня.
– Но ты и стрелять не умеешь, мой друг!
– Что ж из этого? – расхохотался Сергей. – Как будто все охотники умеют стрелять! Ты сама, вероятно, слыхала, что большинство из них, отправляясь на охоту, покупают дичь в Охотном ряду… Ты разве против того, что я отправляюсь на охоту?
– Напротив. Если тебе эта прогулка доставит удовольствие, я буду очень рада.
– Именно прогулка. Об охоте, о настоящей охоте, по крайней мере, с моей стороны не может быть и речи… Будет совершенно достаточно, если я побегаю с ружьем за плечами с охотниками.
– Но смотри, будь осторожнее, мой милый.
– Ружья стреляют? Это я знаю, мамочка… Стрелять я сам едва ли буду, хотя Бархатов и хотел мне дать несколько уроков стрельбы.
Сергей зевнул и откинулся в угол коляски.
– Ты, кажется, говорил с Тюфяковой? – спросила Олимпиада Сергеевна.
– Да, говорил.
– О чем?
– О пустяках, разумеется… Кажется, о погоде или что-то в этом роде.
Сергей снова зевнул и закрыл глаза.
Олимпиада Сергеевна посмотрела с грустью на сына и вздохнула.
Сергей не слыхал вздоха матери: его заглушил грохот колес о мостовую.
На улицах зажигались фонари, а июльская ночь, мигая сонными звездочками, тихо спускалась над Москвой.
* * *
На другой день, в одиннадцатом часу утра, Бархатов был уже у Набегова. Его встретили девицы Просветовы, взвизгнули для проформы, усвоенной всеми перезрелыми девицами, и, узнав от отчаянно крутившего свои усики офицера, что ему нужен литератор Набегов, указали на его комнату, предварительно подарив его дюжиною самых обольстительных улыбок.
Бархатов, покрасневший, как рак, от сладких улыбочек «мадемуазелей» Просветовых, толкнулся в апартаменты литератора и очутился в очень длинной и очень узкой комнате с одним окном, выходившим на двор.
Окно наполовину было задернуто кисейной занавеской, несомненно, сшитой и повешенной девицами; на подоконнике стояло два горшка с цветами, которые когда-то, вероятно, цвели и благоухали. В данный момент на высохших стебельках висели какие-то черные пятна и, конечно, не могли благоухать уже в силу того, что рассеянный хозяин не поливал их недели две или три. У окна стоял большой стол, заваленный газетами, бумагой, рукописями и книгами; тут же находились окурки папирос, наполовину съеденная баранка и рюмка, на дне которой валялось несколько мух; злосчастные мухи, очевидно, утонули, но это случилось так давно, что с той поры успели до последней капли высохнуть и жидкость, в которой утонули лакомки, и самые мухи, превратившиеся в мушиные мумии. На столе вообще, как и во всей комнате, царствовал тот «поэтический» хаос, который характеризуется известною фразой: «Черт ногу сломает».
Набегов питал полнейшее презрение к порядку и комфорту. И то и другое он называл глупым, бабьим кокетством, без которого, по его убеждению, ни одна женщина в мире не могла ни шагу ступить, ни куска хлеба проглотить.
Бархатов долго не мог найти хозяина комнаты, несмотря на ее небольшие размеры, – так все в ней было раскидано и разметано.
Оказался он лежащим с закрытой головой на диване под каким-то пальто, давно утратившим свое первоначальное назначение и уже несколько лет заменявшим одеяло.
«Вот он где обретается!» – подумал офицерик, разглядев местопребывание Набегова, и кашлянул.
Набегов быстро откинул с головы пальто-одеяло и, протирая глаза, посмотрел на нежданного гостя.
– Извините, господин Набегов, – раскланялся с ним Бархатов, грациозно изгибая спину. – Вы, кажется, спали?
– Не кажется, а просто спал, – поднял тот голову с подушки, с любопытством осматривая офицерика. –
