Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

Слева широкий противотанковый ров, крепленный толстыми бревнами, тянется от заболоченной речки к дороге, справа от дороги – лес.

Родимцев, Игнатьев, московский комсомолец Седов стоят в земле, смотрят на дорогу. Их ямы близко одна от другой. Справа от них через дорогу стоит Жавелев, старшина Морев, младший политрук Еретик – начальник группы добровольцев, истребителей танков. За их спиной два пулеметных расчета Глаголева и Кордахина. Если всмотреться, то видны пулеметы, глядящие из темной древесно-земляной пещеры на дорогу; правее и сзади – артиллеристы-наблюдатели, шуршащие среди начавших увядать дубовых ветвей, вкопанных в землю.

– Эй, истребители, пошли рыбу ловить, с утра клюет хорошо! – кричит артиллерист-наблюдатель.

Но истребители не поворачивают к нему головы, ему, конечно, веселей, чем им: перед ним противотанковый ров, слева между ним и дорогой – широкие спины истребителей в обесцвеченных соленым потом гимнастерках. Глядя на эти спины, загоревшие черно-красные затылки, наблюдатель шутит.

– Покурим, что ли? – спрашивает Седов.

– Можно, пожалуй, – говорит Игнатьев.

– Возьми моего – злей, – предлагает Родимцев и бросает Игнатьеву плоскую бутылочку из-под одеколона, наполовину заполненную махоркой.

– А ты что, не будешь? – спрашивает у него Игнатьев.

– Горько во рту, накурился. Я лучше сухарик пожую. Дай-ка твоего, белей.

Игнатьев кидает ему сухарь. Родимцев тщательно сдувает с сухаря мелкий песок и табачную пыль и начинает жевать.

– Хоть бы скорей, – говорит Седов и затягивается, – хуже нет, как ждать.

– Наскучил?.. – спрашивает Игнатьев. – Гитару я забыл взять.

– Брось шутить-то, – сердито говорит Родимцев.

– А ведь страшно, ребята, – говорит Седов, – дорога эта стоит белая, мертвая, не шелохнется. Вот сколько жить буду, забыть не смогу.

Игнатьев молчит и смотрит вперед, слегка приподнявшись, опершись руками о края своей ямы.

– Я в прошлом году, как раз в это время, в дом отдыха ездил, – говорит Седов и сердито плюет. Его раздражает молчание товарищей. Он видит, что Родимцев, совершенно так же, как Игнатьев, смотрит, слегка вытянув шею.

– Старшина, немцы! – протяжно кричит Родимцев.

– Идут! – говорит Седов и негромко вздыхает.

– Ну, пылища, – бормочет Родимцев, – как от тыщи быков.

– А мы их бутылками! – кричит Седов и смеется, плюет, матерится. Нервы его напряжены до предела, сердце колотится бешено, ладони покрываются теплым потом. Он их вытирает о шершавый край песчаной ямы.

Игнатьев молчал и смотрел на вздыбившуюся над дорогой пыль.

На командном пункте запищал телефон. Румянцев взял трубку. Говорил наблюдатель: передовой отряд немецких мотоциклистов напоролся на минированный участок дороги. Несколько машин взорвалось на правом и левом объездах, но сейчас немцы снова движутся по дороге.

– Вот они, смотрите! – сказал Бабаджаньян. – Сейчас мы их встретим.

Он вызвал к телефону командира пульроты лейтенанта Косюка и приказал, подпустив мотоциклы на близкую дистанцию, открыть огонь из станковых пулеметов.

– Сколько метров? – спросил Косюк.

– Зачем вам метры? – ответил Бабаджаньян. – До сухого дерева с правой стороны дороги.

– До сухого дерева, – сказал Косюк.

Через три минуты пулеметы открыли огонь. Первая очередь дала недолет – по дороге поднялись быстрые пыльные облачка, словно длинная стая воробьев торопливо купалась в пыли. Немцы с хода открыли огонь, они не видели цели, но плотность этого неприцельного огня была очень велика, – воздух зазвучал, заполнился невидимыми смертными струнами, пылевые дымки, сливаясь в стелющееся облако, поползли вдоль холма. Сидевшие в окопах и блиндажах красноармейцы пригнулись, опасливо поглядывая на поющий над ними голубой воздух.

В это время станковые пулеметы послали очереди точно по мчавшимся мотоциклистам. Мгновенье тому назад казалось, что нет силы, могущей остановить этот грохочущий выстрелами летучий отряд. А сейчас отряд на глазах превращался в прах, машины останавливались, валились набок, колеса разбитых мотоциклов продолжали по инерции вертеться, подымая пыль. Уцелевшие мотоциклисты повернули в поле.

– Ну, что? – спрашивал Бабаджаньян у Родимцева. – Ну, что, товарищи артиллеристы, плохие у нас, скажете, пулеметчики?

Вслед мотоциклистам неслась частая винтовочная стрельба. Молодой немец, припадая на раненую либо ушибленную ногу, выбрался из-под опрокинутой машины и поднял руки. Стрельба прекратилась. Он стоял в порванном мундире, с выражением страдания и ужаса на грязном, исцарапанном в кровь лице и вытягивал, вытягивал руки кверху, точно яблоки хотел рвать с высокой ветки. Потом он закричал и, медленно ковыляя, шевеля поднятыми руками, побрел в сторону наших окопов. Он шел и кричал, и постепенно хохот перекатывался от окопа к окопу, от блиндажа к блиндажу. С командного пункта была хорошо видна фигура немца с поднятыми руками, и командиры не могли понять, почему поднялся хохот среди бойцов. В это время позвонил телефон, и с передового НП объяснили причину внезапной веселости.

– Товарищ командир батальона, – жалобно от душившего его смеха сказал в трубку командир пулеметной роты Косюк, – той немец ковыляе и крычить як оглашенный: «Рус, сдавайся!» – а сам руки пидняв… Он со страху уси руськи слова перепутав.

Богарев, смеясь вместе с другими, подумал: «Это здорово хорошо, – такой смех, когда приближаются танки, это хорошо» – и спросил Румянцева:

– Все ли у вас готово, товарищ капитан?

Румянцев ответил:

– Все готово, товарищ комиссар. Данные заранее подготовлены, орудия заряжены, мы покроем сосредоточенным огнем весь сектор, по которому пойдут танки.

– Воздух! – протяжно прокричали сразу несколько человек. И одновременно запищали два телефонных аппарата.

– Идут! Головной в двух тысячах метрах от нас, – сказал, растягивая слова, Румянцев. Глаза его стали строги, серьезны, а рот все еще продолжал смеяться.

XIII. Горько ли, тошно – стоять!

Самолеты и танки показались почти одновременно. Низко над землей шла шестерка «Мессершмиттов–109», над ними – два звена бомбардировщиков, еще выше, примерно на высоте полутора тысяч метров, – звено «Мессершмиттов».

– Классическое построение перед бомбежкой, – пробормотал Невтулов, – нижние «мессеры» прикрывают выход из пике, верхние прикрывают вхождение в пике. Сейчас дадут нам жизни.

– Придется демаскироваться, – сказал Румянцев, – ничего не попишешь. Но мы им крепко дадим прикурить. – И он приказал командирам батарей открыть огонь.

«Огонь!» – послышалась далекая команда, и на несколько мгновений все звуки угасли, и лишь грохотали в ушах оглушительные молоты залпов. И сразу поднялся пронзительный шелестящий ветер пошедших к цели снарядов. Казалось, что целые рощи высоких тополей, осин, берез зашелестели, зашумели миллионами молодых листьев, гнутся, раскачиваются от могучего, налетевшего на них ветра. Казалось, ветер рвет свою крепкую, гибкую ткань на тонких ветвях, казалось, в своем стремительном ходе поднятый сталью ветер увлечет за собой и людей, и самую землю. Издали послышались разрывы. Один, другой, несколько слитных, потом еще один.

Богарев услышал в трубку далекий голос, называвший данные для стрельбы. В интонациях этих протяжных голосов, говоривших одни лишь цифры, выражалась вся страсть