меня увидала». Да, часто хотелось ему, чтобы Лиза посмотрела на него.
– Товарищи командиры, решение мое таково, – сказал Богарев, – мы отходим в лес. Там мы отдохнем, организуемся и с боем пробьемся к реке для переправы на восточный берег. Своим заместителем назначаю капитана Румянцева. Выступаем мы ровно через час.
Он оглядел утомленные лица командиров, суровое, постаревшее лицо Румянцева и совсем другим голосом, напомнившим ему самому довоенную Москву, сказал:
– Друзья мои, так кровью и огнем куется наша победа. Почтим вставанием погибших в сегодняшнем бою наших верных друзей – красноармейцев, политработников и командиров.
XIV. В штабе фронта
Штаб фронта стоял в лесу. В шалашах и крытых зеленью землянках жили сотрудники оперативного, разведывательного отделов, Политуправления и фронтового интендантства. Под густым орешником стояли канцелярские столы, посыльные ходили сказочными тропинками, покрытыми желудями, и наливали в чернильницы чернила. По утрам треск пишущих машинок под влажной от росы листвой заглушал пение птиц; меж густых зарослей видны были белокурые женские головы, слышался женский смех и мрачные голоса канцеляристов. В сумрачном высоком шалаше стояли огромные столы с картами, вокруг шалаша ходили часовые, караульный у входа накалывал разовые пропуска на гвоздик, прибитый к старой дуплистой осине. Ночью гнилые пни светились голубоватым светом. Штаб всегда жил своей неизменной жизнью, – помещался ли он в старинных залах польского вельможи, или в избах большого села, или в лесу. А лес жил своей жизнью: белки делали зимние запасы и, озоруя, роняли на головы машинисток желуди, дятлы долбили древесину, выколачивая червей, коршуны прочесывали вершины дубов, осин, лип, молодые птицы пробовали силу своих крыльев, многомиллионный мир рыжих и черных муравьев, жуков-носорогов, жужелиц спешил и работал.
Иногда в ясном небе появлялись «Мессершмитты», они кружили над лесным массивом, высматривая войска и штабы.
«Во-о-оздух!» – кричали тогда часовые. Машинистки убирали со столов бумаги, накидывали на голову темные платочки, командиры снимали фуражки, чтобы блеск козырьков не был заметен, штабной парикмахер торопливо сворачивал белую простыню и стирал мыльную пену с недобритой щеки клиента, официантки ветвями прикрывали тарелки, приготовленные к обеду. Становилось тихо, слышно было лишь гудение моторов, да из сосновой рощи на песчаном пригорке, где находилось артиллерийское управление, раздавался сочный, веселый голос розовощекого артиллерийского генерала, распекавшего своих подчиненных.
И так же, как в полутемном сводчатом зале дворца, в лиственный шалаш, где заседал военный совет, приносили тарелку зеленых яблок для командующего и коробки «Северной Пальмиры» для участников заседания.
Штаб фронта находился в сорока километрах от передовых позиций. По вечерам, когда стихал ветер и переставали гудеть вершины деревьев, ясно слышна была в лесу артиллерийская стрельба. Начальник штаба считал, что штаб надо отвести по крайней мере на семьдесят-восемьдесят километров вглубь, но командующий медлил: ему нравилась близость к фронту, он много выезжал в дивизии и полки, мог непосредственно наблюдать ход боя, а через сорок минут находиться в штабе, у большой карты с обстановкой.
В этот день в штабе с утра тревожились. Немецкие танковые колонны подошли к реке. Среди штабных прошел слух, что по эту сторону реки видели мотоциклистов, они, очевидно, переправились на больших плоскодонных лодках и проехали до опушки леса, в котором стоял штаб. Когда комиссар штаба доложил об этом командующему, Еремин стоял у орехового куста и обирал спелые орехи.
Пришедшие с комиссаром штабные командиры пытливо и тревожно наблюдали за лицом командующего, но известие не произвело на Еремина впечатления. Он кивнул в знак того, что слышал слова комиссара штаба, и сказал своему адъютанту:
– Лазарев, пригни-ка эту ветку, – видишь, на ней десятка три орехов уселось.
Стоявшие вокруг командиры внимательно наблюдали, как трудолюбиво Еремин обирал орехи с ветки. Глаза, видимо, были у него хороши – он не пропустил ни одного орешка, даже из тех, что хитро и умело прятались в своих зеленых ячейках меж шершавых листьев орешника. Этот урок спокойствия длился довольно долго.
Затем командующий быстро подошел к ожидавшим его начальникам отделов и сказал:
– Знаю, знаю, зачем сюда пришли. Штаб остается на месте, никуда передвигаться не будет. Извольте впредь являться лишь по моему вызову.
Смущенные начальники ушли. Через несколько минут адъютант доложил, что у телефона командующий армейской группы Самарин.
Еремин пошел в шалаш.
Он слушал, что говорит Самарин, и повторял время от времени: «Так, так». И тем же голосом, которым говорил это «так, так», произнес:
– Вот что, Самарин, убыль в частях – само собой, а задачу я вам поставил, и если вы останетесь один, то все равно задачу вы выполните. Поняли?
Командующий сказал:
– Очень хорошо, что поняли, – и повесил трубку. Чередниченко, слушавший этот разговор, сказал:
– Самарину, видно, трудно. Он зря не станет говорить.
– Да, Самарин железный человек, – сказал командующий.
– Это верно, железный, но я все-таки к нему завтра съезжу, к железному.
– А денек-то, денек какой! – сказал командующий. – Орехов не хочешь? Сам собирал.
– Я видел, – усмехнувшись, сказал Чередниченко и взял горсть орехов.
– Видел? – оживленно говорил командующий. – Услышали про мотоциклистов и решили, что я буду штаб с места снимать.
– Ничего, ничего, – ответил Чередниченко, – я с две сотни людей в памяти держу и вижу: приедет представляться – гимнастерка новенькая, лицо белое, руки белые и глаза неустойчивые. Сидел, вижу, в академии или еще где-нибудь. А с каждым днем меняется: нос лупится, а дальше загорят руки, гимнастерка уже не топорщится, лицо от солнца закалится, даже брови выгорят. Ну, смотришь человека, пробуешь и видишь: кожа от солнца и ветра потемнела и внутри он закалкой взят…
– Да, да, – сказал командующий, – все это очень хорошо. Но я, признаться, даже не ставлю людям в заслугу, что они воевать научились, закаляются, привыкли. Что за заслуга такая? Военные, черт возьми, люди!
Он спросил адъютанта:
– Обед скоро будет?
– Сейчас накрывают, – сказал дежурный порученец.
– Вот хорошо, – сказал Еремин. – Ты орешков не грызи перед обедом. – Он пожал плечами. – Мне мало, когда командир закалился, стал опытен, мудрость приобрел. Командир должен полной жизнью жить на войне, спать хорошо, есть хорошо, книжку читать, веселым быть, спокойным, стричься по моде, как ему больше идет, и лупить по авиации противника, и танки, что в обход пошли, уничтожать, и мотоциклы, и автоматчиков, и кого там хочешь. И от этой драки ему только лучше и спокойней на свете жить. Вот – военный человек. Помнишь, как мы с тобой вареники со сметаной ели в одном полку?
Чередниченко усмехнулся:
– Это когда повар жаловался: «Пикировает и пикировает, не давает, гад, лепить!»
– Вот, вот, – пикировает, не давает, гад, лепить… А вареники хороши были! –
