магнитом. Она притягивала мужчин, как северный полюс притягивает южный. Потом она меняла своё мнение с плюса на минус и отталкивала их всех.
– Билли, – спросила теперь Луна.
– Что? – ответила я вопросом.
– Я хочу набить себе татуировку, – сказала она. – Взгляни-ка.
И она показала мне несколько рисунков солнца.
– Который тебе больше нравится?
– Вот этот, – сказала я и ткнула пальцем в солнце с дружелюбным лицом и лучами, похожими на языки пламени.
– Лучше всего подходит для луны, да?
Я кивнула.
На одной лопатке у неё уже была татуировка с луной. Там можно было различить даже кратеры и горы. Над рисунком было размашисто написано её имя. Как будто Луна должна была убедиться, что она есть.
– А почему тебя вообще зовут Луна?
Она прочесала пальцами свои волосы.
– Когда я родилась, у меня были волосы – светлые, как луна. Поэтому моя мать выбрала мне такое имя.
Вполне могло быть, что она выдумала эту историю. Я знала, что её мать умерла несколько лет назад.
– Её нашли на полу в ванной. Ты же видела у Луны на полке сумочку и прочие разные штуки?
Я кивнула. Паспорт, две детские фотографии Луны, зубная щётка и паста, трусы, пустая записная книжка и несколько купюр в фарфоровой вазочке. Луна никогда к ним не прикасалась. На купюрах был слой пыли, будто масла на хлебе.
– Вся жизнь матери Луны уместилась в одну сумочку, – сказала моя мать. Мы обе немного погрустили над этим алтарём в квартире Луны.
– Думаешь, Луна сумасшедшая оттого, что её мать была зависимой?
– Может быть. Но заметь, нельзя говорить «сумасшедшая». Это называется психически больная.
Иногда я не понимала мою мать. Она могла целый день напролёт повторять «проклятье» и «чёрт возьми», а другим нельзя было сказать даже «сумасшедшая».
Я спрыгнула с кровати.
– Мне надо домой.
Луна сделала музыку потише.
– Окей. Увидимся, малышка. Удачи!
Я только закрыла за собой дверь Луны, как увидела Юту. Половиной своего тела она придерживала дверь, ведущую в холл. И потом потащилась с двумя хозяйственными сумками по холлу. Я пошла за ней, чтобы помочь ей, но она уже дошла до двери своей квартиры. Её дверь была второй, если войти в холл.
– Лифты опять все сломаны, – сказала она, но её голос походил скорее на хрип с одышкой.
– Чёрт возьми, – сказала я.
Мне вспомнилось, как моя мать однажды сказала про лифты:
– Если живёшь на семнадцатом этаже, считай, что у тебя тут фитнес-студия.
– Ты можешь передать своей матери, что мне надо с ней поговорить? – спросила Юта.
– Конечно.
В последнее время Юта подолгу разговаривала с моей матерью. Я понятия не имела, о чём. Всякий раз, когда я потом расспрашивала об этом мать, она молчала или просто меняла тему. Она и молчать умела как никто. Особенно молчаливой она становилась, когда я хотела что-нибудь узнать о её прошлом.
Юта наклонилась, чтобы открыть дверь. В этот момент от её декольте отделилась золотая цепочка. На ней висел медальон, а внутри было фото леди Ди. Здесь все знали, что между гигантских грудей Юты болталась леди Ди.
Юта не делала тайны из своего обожания королевской семьи.
– Скандально и закономерно, – прокомментировала она смерть леди Ди. Скандально, потому что леди Ди вогнали в эту смерть, а закономерно, потому что она погибла за любовь своей жизни.
Я была уверена, что Хайнц не был любовью жизни Юты. Хайнц целыми днями просиживал перед телевизором. Летом – в трусах, зимой – в лилово-зелёном тренировочном костюме. Он вставал только по двум поводам: либо чтобы достать новое пиво из холодильника, либо чтобы позаботиться о своих птицах. Вся квартира была забита птичьими клетками. Луна однажды сказала, что он любит своих птиц больше, чем жену.
Иногда Хайнц приглашал нас на колбаски, когда жарил их на гриле в холле, хотя жарить на гриле здесь было запрещено, но кто же его выдаст? Наш домоуправ ни о чём особо не заботился. Ни об исправности лифтов, ни о нас. И мы о нём не вспоминали. Моя мать умела всё улаживать сама. Она знала, как закрепить штангу душа или как отполировать столешницу.
7
Я нашла мою мать в ванной. Она так и сидела там, где я её оставила. Она смотрела перед собой и не двигалась. Телефон лежал у неё на коленях.
– Что случилось? С кем ты говорила? – спросила я.
Моя мать медленно повернула голову, как будто только что очнулась:
– Не поесть ли нам? Что-то я проголодалась.
Теперь я уставилась на неё. Это было всё, что она собиралась мне сказать?
Рука моей матери потянулась ко рту. И она принялась грызть ноготь указательного пальца. Давно она не делала ничего подобного.
– Кто тебе звонил? – ещё раз спросила я.
– Твоя бабушка, – ответила наконец моя мать и вздохнула.
Я не могла припомнить, чтобы мать хоть раз говорила с бабушкой по телефону.
– И чего она хотела?
– Она болеет.
Это звучало не так, что у неё насморк или кашель.
– Что, рак?
Моя мать отрицательно помотала головой. Я хотя и не знала свою бабушку, но всё равно почувствовала облегчение.
Я к этому времени уже усвоила, что нет болезни хуже рака. Я ведь знала, как моя мать лишилась своего отца.
– Врачи не знают, отчего у неё боли, – сказала моя мать и теперь встала. – И для чего только они учатся целую вечность, если потом всё равно ничего не знают?
У меня на это тоже ответа не было.
Она принялась убирать со стола на кухне. Я всегда выполняла там своё домашнее задание, она красила там ногти, латала дырки в нашей одежде или учила английские слова, пока еда оттаивала в микроволновке. Потом мы ели в гостиной на кушетке, держа тарелки у себя на коленях. Но теперь мать прибрала в гостиной и потом накрыла стол. Накрыла так, будто ждала гостей. Даже свернула салфетки и положила их рядом с тарелками.
– А что такого? – спросила она, наткнувшись на мой взгляд. – Мне надоел наш хаос.
Мы уже сидели за столом, когда моя мать вспомнила, что у нас кончилось сливочное масло.
– Сбегаешь быстренько за пачкой? – спросила она.
Сунула мне в руку монету. Этого было слишком мало, чтобы купить масло, но я ничего не сказала.
По дороге в наш дисконтный продуктовый магазин я сообразила, что нам за один вечер не съесть целую пачку масла. А после отпуска всё равно придётся его выбросить. Но потом я увидела велосипед и думать
