забыла про масло. Велосипед стоял, просто прислонённый к стене дома. Он был красный, а седло кремового цвета. О таком велосипеде я всегда мечтала. Я быстро огляделась, потом села на это седло. Мои волосы трепетали на ветру, а когда я катилась под горку, то расставила руки в стороны. Будто летишь.
Красть в дисконтном магазине было проще простого. Я бросила масло себе в рюкзак. Потом протиснулась мимо очереди в кассу. Только и всего-то. Правда, была разница между пачкой масла и велосипедом. Я сделала ещё один маленький круг и потом поставила велосипед на место. Я утешала себя мыслью, что лето так и так уже почти закончится к тому времени, когда мы вернёмся из Франции.
Ещё в прихожей я услышала, что моя мать не одна. Сперва я думала, что она снова говорит по телефону. Но телефон лежал в прихожей на тумбочке.
Ещё до того, как я разглядела Юту, я увидела её голубой глаз. Он просиял мне навстречу, когда я остановилась в дверях гостиной. Юта сидела на нашей кушетке и тяжело сопела. Моя мать мягко её увещевала. В одной руке она держала руку Юты, в другой – пачку моцареллы. Я не сразу поняла, что Юта охлаждала сыром свой глаз. Он у неё заплыл, оставалась лишь узкая щёлочка. Юта не смотрела на меня – и своим здоровым глазом тоже.
– Она упала с лестницы, – сказала моя мать и выпроводила меня в мою комнату. Я не поверила ни одному её слову. Не такая же я была дура. Могла с первого взгляда опознать синяк под глазом. И знала, что виноват в этом был Хайнц.
Когда он встречал меня вместе с моей матерью, он меня игнорировал. Но однажды, идя мимо, погладил меня по локтю. Я была так ошарашена этим, что не нашла что и сказать. Сразу после этого я встала под душ и трижды промыла руку с мылом – от плеча до запястья. Но всё равно ещё долго ощущала на коже липкое прикосновение его пальцев.
Когда я рассказала об этом матери, она сказала:
– Если он ещё раз до тебя дотронется, пинай его по яйцам, ты поняла?
Потом она привязала подушку себе между ног и велела мне тренировать пинок. Я не решалась. Я боялась причинить ей боль. Уже в двенадцать я была сильнее и крупнее неё. Моя мать имитировала мужской голос, низкий и хриплый, и сказала:
– Ну-ну, милашка, не прикидывайся.
Она выглядела агрессивно, как один из питбулей, живущих в нашем блоке. Я поневоле рассмеялась, и на этом наша тренировка закончилась.
Я лежала в кровати и слушала музыку. И тут вошла мать.
– Подвинься, – сказала она и прилегла рядом со мной.
– Она ведь вовсе не упала с лестницы, так? – спросила я.
Моя мать потёрла лицо обеими руками и помотала головой:
– Нет. Но она не хотела, чтобы ты это узнала.
– Узнала что? – Я хотела услышать это из её уст.
– Что Хайнц разрисовал ей лицо.
Я вздохнула. У моей матери легко получалось облекать ужасное в приемлемые слова.
– В этом есть моя вина? – спросила я.
– Нет! Почему ты спросила?
– Я забыла тебе передать, что Юта хотела с тобой поговорить.
– Даже если бы ты мне передала, это бы ничего не изменило, – сказала моя мать.
Мы какое-то время смотрели в потолок. Там висели мои звёзды. Они были из пластика и светились в темноте. Наш город был слишком ярко освещён, поэтому видеть звёзды на небе мы не могли.
– Ты думаешь, она его бросит? – спросила я.
– Нет, – сказала моя мать. – Она его любит.
– Как можно любить того, кто тебя бьёт?
– Некоторые вещи не так просты, Билли.
Я не понимала, что тут было такого сложного.
– Идём, поужинаем наконец, – сказала моя мать и встала.
– Это ты для Юты накрыла стол? – спросила я.
Моя мать отрицательно помотала головой:
– Я и не знала, что она зайдёт. – Она протянула ко мне обе ладони: – Я накрыла стол для нас с тобой.
На сыре и на колбасе к этому времени выступили капельки, а хлеб подсушился. Масло в тепле совсем размягчилось. Я забыла выложить его в холодильник. Наши ножи скользили по ломтям хлеба, а масло тонуло в его порах, как будто я украла не масло, а какой-нибудь маргарин.
В этот вечер моя мать больше не заводила разговор о бабушке, а я не расспрашивала. Для меня бабушка оставалась чужим человеком, о котором я почти ничего не знала. Она была так же далека от моей жизни, как Земля от Луны.
Лишь на следующее утро стало ясно, что так уже не останется.
8
Первое, что мне сказала моя мать на следующее утро, было не «Иди в душ, мы сейчас уже выезжаем!». Она даже «Доброе утро» не сказала.
Первое, что я услышала, было:
– Когда человек заболеет, он нуждается в семье.
Когда я вошла в гостиную, как раз светало. Я специально поставила будильник на раннее утро. Я не могла дождаться, когда же мы наконец поедем. Может, уже сегодня вечером мы сможем сделать первый заплыв в море.
Моя мать сидела на своём надувном матраце в позе портного. На ней было то же платье, что и вчера вечером, и похоже было, что она не снимала макияж. Казалось, она вообще не спала.
Она провела ладонями по бледному лицу и сказала:
– Присядь.
Мне не хотелось долго разговаривать:
– А мы не сможем поговорить по дороге?
– Я должна тебе кое-что сказать. Сядь, пожалуйста.
Мне стало как-то не по себе. Не знаю, может, дело было в том, что я ещё не завтракала, или в том, что моя мать вдруг была такой серьёзной.
Она не смотрела на меня.
– К нам приедет твоя бабушка.
– Что? Когда? – спросила я.
– Послезавтра.
– Послезавтра? Не может быть, – сказала я. – Послезавтра мы будем уже валяться на пляже.
– Нам придётся перенести наш отпуск.
Нет, моя мать не могла говорить это всерьёз. Я вскочила:
– Что?!
– Я знаю, это глупо, но… – начала моя мать.
– Это не глупо, это катастрофа! – закричала я, и моя мать велела мне быть тише. – А как же твой отпуск?
– Мне его всё-таки придётся взять.
– Но тогда мы в этом году уже не сможем никуда поехать!
– Поедем на будущий год, – сказала моя мать. – Это я тебе обещаю!
– А что, она не может приехать после нашего отпуска?
Моя мать помотала головой:
– Ей сейчас очень плохо.
– А почему бы тогда нам не поехать
