меня, утешал, говорил, что мы еще молодые, у нас еще будет много детей, что срок маленький, это такая ерунда и все кругом так делают. Я хотела позвонить маме на Галерную, но он жестко сказал – не надо. Мы приняли решение, и ты сама знаешь, что так лучше.
Я не спала всю ночь. Пыталась придумать дочке имя, но поняв, какую глупость делаю, пыталась от этого имени избавиться, и не получилось. Так и осталось в голове имя – Кристина, и теперь, когда я слышу его, я невольно вздрагиваю, и мне кажется, как будто кто-то меня берет рукой за плечо. Уснула уже после рассвета, как тогда, год назад, когда ждала Андрея… Все повторяется, думала я, засыпая.
Мы сели в такси и поехали в клинику Отта на Васильевском. Андрей держал меня за руку и молчал, я тоже молчала, все было как в тумане, как не со мной, а в голове крутилось – Кристина, Кристина, Кристина. Я механически подписала кучу каких-то документов, потом мне дали белый халат и отвели в операционную. Дальше ничего не помню, операция была под наркозом, но, когда я отошла от наркоза, я была очень слаба, постоянно шла кровь, я лежала и оттирала кровь марлей, и мне было так стыдно, так неудобно. Наконец кровь почти остановилась, и тут вошла медсестра, а следом – врачиха с бородавкой.
– Ну что, девочка, – сказал врачиха. – Хорошая новость, это то, что операция прошла успешно. – Есть и плохая новость, – вздохнула она, продолжая. – Операция была очень тяжелая, у тебя там все узенькое, ты же из балетных, правда? В общем, произошла перфорация, повредилась стенка матки, внутренний слой. Насколько – не знаю. Может, заживет, и тогда все нормально, но шансов, честно скажу, немного.
– А если нет? – спросила я, холодея.
– А если нет, то ты не сможешь больше рожать, девочка, – вздохнула она еще раз. – Мы ничего не смогли сделать, так у вас, балетных, бывает.
Я вышла на негнущихся ногах в коридор, прошла, не говоря ни слова, мимо Андрея и спустилась вниз, где он меня догнал. Глаза были сухие, я даже плакать не могла, а руки вдруг показались такими тяжелыми, как будто к ним приделали гири, тяжестью налились кулаки и их невозможно было поднять. Я пошла пешком к Неве. Андрей шел рядом, брал за руку, что-то ласково говорил, я ничего не помню, в голове крутилось только имя – Кристина, Кристина, Кристина. И еще – слово «грех». Безумный, ужасный грех, где-то я читала, что женщин, сделавших аборт, не пускали в церковь. Так я дошла до набережной возле Кунсткамеры. Было душно и не хотелось жить.
– Я не хочу жить, – так и сказала я Андрею. – Жить тяжелее, чем не жить.
– Брось, – сказал он, и я ощутила свою холодную руку в его руке. – Я не знаю, что там произошло… хотя догадываюсь. Неважно. Важно то, что, что бы ни случилось, дорогая, я тебя всегда буду любить, понимаешь? И все будет хорошо – обязательно будет хорошо. Знаешь, я где-то прочитал, что Оскар Уайльд писал: «It’s all going to be fine at the end. If it’s not fine, it’s not the end then»[18].
Я не умерла, я пришла в себя, не помню как, говорят, в самом деле, время все лечит. Иногда я думаю про Кристину: сколько лет ей было бы сейчас – двадцать три, она могла бы уже выйти замуж, даже, может быть, иметь детей. Помню, как в школу привел дочку молодой папа колумбиец, я думаю ему самому лет двадцать пять было, ну может чуть больше. Он чем-то напомнил мне Севу, только вместо верблюжьего пальто на нем были футболка и шорты. Он постоянно смеялся и играл с дочкой, а дочка тоже хохотала, визжала и смотрела на папу маслеными влюбленными глазами. «A ella le gusta bailar»[19], – сказал мне он и широко приветливо улыбнулся, и дочка засмеялась, а я подумала о Кристине и обо всех неродившихся детях – где их души? Блуждают, одинокие и отвергнутые всеми, матерями и Богом, между небом и землей, кочующие караваны в пространстве брошенных светил… Какой же все-таки это ужасный грех. Иногда мне снятся сны про Кристину, просто nightmare[20], она такая хорошенькая, светловолосая девочка с веснушками, похожа на Андрея, вот она бегает, смеется, вот я учу ее играть на фортепьяно, вот мы вместе купаемся в море и ветер треплет ее роскошные светлые волосы, а потом – тьма, ее поглощает тьма и кровь – реки крови текут вокруг, и я кричу в одиночестве: «Кристина! Кристина!» – но она не возвращается, реки крови уносят ее от меня, и тогда я просыпаюсь в 4:30 и не могу заснуть до утра, как сегодня. Говорят, we are just here to be the memory of our kids. Apparently, if there are no kids, the entire memory is wiped out[21].
Я все-таки очень люблю своих учениц. Студенток, как их тут называют. Мне нравится смотреть, как они растут, как взрослеют, как отчетливее делаются движения и ритмичнее танец. В Академии Вагановой мы первый год только у станка стояли, чтобы движения отточить, но я думаю, что дети могут больше. Я даю им задания, смотрю на тех, кто делает хорошо, и понемногу усложняю. Задания следующей степени – это то, что заставляет их расти. И в жизни ведь так же – растешь только тогда, когда делаешь над собой усилие. Грейс и Николь наиболее талантливые, такие разные… Грейс – светлая блондинка, словно вчера прибыла на Mayflower, ей бы лирическую героиню играть – Одетту например, а Николь – жгучая латиноамериканка из Венесуэлы, ну вылитая Кармен, так зажигательно танцует, как будто у нее маленьких моторчик! Интересно, какими они будут, когда вырастут, – кто знает, дети – это как затонувшие айсберги, мы видим только то, что возвышается над поверхностью воды. Нам говорили, что в балетном классе должна быть хотя бы одна хорошая ученица, а тут их целых две. Хорошо бы им потом в Нью-Йорк поступить.
Нью-Йорк… мне там не нравилось до конца, хотя квартира была очень хорошая, и район замечательный, самый мой, наверное, любимый в Нью-Йорке – около Кристофер-стрит в Вест-Виллидж. У Андрея не получалось на работе, меня никуда не брали осенью после 11 сентября… Кругом все было тягостно и печально. Ньюйоркцы и так казались мне очень необщительными, особенно после Итаки, а тогда вообще избегали разговаривать, тем более с иностранцами. На Хеллоуин мы пошли по домам с друзьями из университета, как же их
![Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев](/uploads/posts/books/434415/434415.jpg)
