Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

его дела непрерывно шли в гору – он даже выкупил свою квартиру с бальным залом. А потом он исчез, никто о нем ничего не слышал. Еще через некоторое время Володя выяснил, что Сева занялся каким-то очень рискованным бизнесом, торговлей оружием, что ли, и его застрелили конкуренты. Да-да, такое было время, сейчас мурашки пробирают, когда об этом думаешь, а тогда это было, что называется, в порядке вещей. Бедный Сева, я вспоминаю, как он появился у нас на кухне, как вез меня на своем «опеле» и воображал, что он в Майами-Бич. Как иронично распоряжается судьба – Сева так и не увидел Майами-Бич, а я вот живу здесь уже тринадцать лет. В бальный зал на набережной Мойки тут же вселились Севины родственники из Тамбова, – интересно, как они там разместились? Они к маме тоже приезжали на Галерную, мама вскользь упомянула и больше никогда о них не заговаривала.

С Володей мы тоже виделись реже и реже – казалось, жизнь безжалостно разбрасывает университетский круг друзей Андрея. Он постоянно ездил по командировкам, от Нижнего Новгорода до Сибири, я не помню теперь уже названия городов, у него там где-то появилась девушка, чуть ли не жена, и его все меньше и меньше тянуло в Петербург. Закончились их встречи, песни под гитару и стихи – жизнь брала свое. У меня, как ни странно для моей профессии, появились подруги – моложе меня лет на пять, совсем еще девочки, я помню их фамилии: Захарова и Вишнева, мне была очень приятна эта дружба, я вспоминала, как сама была такой еще совсем недавно, у Андрея тоже были ну если не друзья, то коллеги, хотя такой теплоты, что была когда-то с Володей, между ними не случилось, я даже не помню их лиц, не говоря уже о фамилиях. Да и не надо – нам так хорошо было вместе, что чем меньше оставалось вокруг друзей, тем ближе мы становились, и мне это было так приятно.

Как-то раз Андрей позвонил мне и сказал: не смогу тебя встретить сегодня после концерта, у меня ужин с важными людьми. Я пришла домой одна, долго ждала, наконец он появился, от него сильно пахло водкой, был неожиданно весел, как никогда за последние дни, и сказал: «Меня назначат директором Инновационного фонда. Готовься покупать новую машину!» Я видела, что он рад, но меня не покидало ощущение, что что-то с ним не так, и я спросила: «Это ты с Юрием Петровичем ужинал?» – «При чем здесь Юрий Петрович! – чуть не заорал на меня Андрей, и его радость испарилась. – Это гораздо более серьезные люди!» Я ничего не сказала, и вправду, Андрей скоро стал директором фонда или кем-то в этом роде, я не уточняла. Он приносил пачки долларов, они хранились у нас в коробке из-под обуви, на дне, под слоем географических карт – его старого увлечения. Машину мы тоже купили – красный «Джип-Чероки», Андрею понравился его брутальный дизайн, да и я не возражала. А имя Юрия Петровича начало потихоньку исчезать из обихода, я не спрашивала почему и где-то была даже этому рада, он мне изначально не понравился, – просто это было разительное изменение. У Андрея появился новый офис – выше по Вознесенскому, где находилось какое-то учреждение мэрии[26], и мы стали искать квартиру неподалеку, фактически там же, где и жили.

Рассвет уже полновластно вступил в свои права, бриз с побережья усиливается, и океан ощетинивается рябью. Над водой ни облачка, восходящее солнце висит в пустом лазурном небе, как на картинах грузинских художников – без теней. Ко всему привыкаешь – и к этому климату, и к отсутствию времен года, и к тому, что время весело убыстряет дни, переходя от анданте к престо, и я просто с любопытством жду, когда это все закончится. Я не хочу думать, был ли смысл в моей маленькой жизни – я отдала себя балету, и все тут – надеюсь, это не забудется. А забудется, ну что же – страница моей жизни перелистнется под скуку окружающих, не важно.

Жизель вот только хотелось бы станцевать. Она так и осталась мечтой, закончившейся внезапно, в один день. На репетиции «Спящей Красавицы» я порвала связки. Мой партнер, один из четырех принцев, гулял всю ночь, пришел на репетицию, у него задрожали руки, когда он делал поддержку, и я упала, пыталась встать и не могла, боль пронзала ногу, и я плакала, не от боли, нет, я сразу поняла, что все кончено. Травматологи ничего сделать не смогли – я лежала на кровати лицом к стене и понимала, что моя карьера завершилась, шесть лет я танцевала в Мариинском, и вот все, вообще все. «Жить тяжелее, чем не жить» – снова свербела единственная мысль, как после Кристины. Жизнь была кончена – я осталась без балета, без детей, вообще без будущего. Мне было все равно. Я что-то ела, что-то говорила, но это была не я, а какой-то другой человек, я смотрела на него словно из параллельного мира. Я вела себя нормально, адекватно, как теперь говорят: кругом жил своей жизнью город, люди, машины, приходил Андрей и долго гладил меня, говорил: «Вставай, дорогая», – и я вставала и что-то делала, как будто по инерции, некогда заведенный моторчик докручивал последние обороты, и я не знала, да меня и не интересовало, на сколько этих оборотов хватит.

Тогда-то Андрей и отвез меня в Константиновскую усадьбу. Это сейчас нынешние российские власти устроили там помпезный Дворец конгрессов, чтобы иностранцам пыль в глаза пустить, как в России всегда и делалось, а тогда это был красивый заброшенный парк с еле заметными тропинками, на перекрестках которых еще встречались огромные греческие вазы с отколотыми ручками. Пройдя по тропинке, которую, похоже, знал только Андрей, мы вышли к полуразрушенному дворцу, его ступени были засыпаны листьями, а в помещениях гулял ветер. От дворца к низкому берегу залива вел канал, как в Петергофе, но со временем превратившийся в канаву, и только прямая и изящная форма говорила о былых временах. В воздухе стоял густой запах преющих листьев, разложения и упадка.

– Откуда ты знаешь это место? – спросила я Андрея.

– Я родился здесь неподалеку, – сказал Андрей. – В Стрельне. До переезда на Наставников мы жили там. Я тебе об этом не рассказывал, потому что там было еще хуже, чем на Наставников, я вообще не люблю рассказывать о детстве. Но парк этот я помню, парк был мой. Он и тогда был такой, только с годами пришел в еще большее запустение, как все в Совке.

– Мне здесь нравится, – тихо ответила я. – Здесь все очень