тихая, с ноткой озорства.
– Ты рада? – спросил Алекс, прервав ее размышления.
Она не могла ничего произнести, думая о сыне. Только с улыбкой посмотрела в ответ, и Алекс бережно обнял ее. Он весь вечер был рядом. С ним приятно общаться, он успел обсудить с Филом собеседования, поговорить о литературе с Грейс, которая хотела учиться на филолога, предложил помочь с соусом и осыпал стряпню Сэм комплиментами.
Алекс казался одновременно незнакомым и близким, и с ним было так легко, что иногда Нише казалось, этого просто не может быть. Той ночью, когда они наконец улеглись в почти полной темноте, и у нее в голове шумело от выпитого вина, он взял ее за руку, медленно поцеловал все косточки по очереди и серьезно сказал, что она необыкновенная, красивая, смелая и забавная. Что, стоит ему закрыть глаза, он не может думать ни о чем, кроме нее. Что она во многом изменила его к лучшему. Ниша уставилась на него.
– Таких приятных вещей мне еще никто не говорил, – ответила она, почему-то запинаясь на каждом слове.
– 0, нет, – отозвался Алекс. И поцеловал косточку большого пальца. – Их будет все больше и больше.
– А может, дело просто в сексе, – осторожно предположила Ниша. – Я так долго была замужем.
Я даже не знаю… кто я такая без этого брака. Может, я просто пользуюсь тобой для сексуальной разрядки.
– Конечно, для меня это просто невыносимая жертва, – отозвался Алекс, весело прищурив глаза, и склонился к ней.
О будущем не говорили. Ниша понимала, что все планы могут в любой момент рассыпаться в пыль.
Джесмин плакала полчаса на пороге дома Сэм, отказываясь отпускать Нишу.
– Ты же вернешься, да? Мы будем на связи? Ты же нас не забудешь?
– Я позвоню сразу, как приземлимся.
– Ты не задерешь нос и не бросишь нас теперь, когда у тебя появились деньги?
Ниша склонила голову набок и одарила ее тем же взглядом, каким на нее саму смотрела Джесмин, стоило ей оставить включенным котел, и та сразу начала махать руками.
– Да знаю я, девонька, знаю. Просто я буду очень по тебе скучать.
Они крепко обнялись, и Ниша прошептала:
– Не разводи сантименты. Это ненадолго, так ведь? У нас впереди еще столько дел. Для начала, я должна увидеть, как ты открываешь собственное ателье.
– Паспорт. – Офицер службы охраны устало протянул руку.
Ниша передала документы, он проверил билет, поставил на нем штамп и вернул ей. Она отошла в сторону. Алекс с мрачным видом передал ей сумку:
– Что ж…
– Позвоню, когда сядем.
Он кивнул.
– Да, – спохватилась Ниша. – Чуть не забыла. Можешь кое-что сделать для меня? Отвезешь вот это? Не хочу отправлять почтой.
Он посмотрел на адреса на маленьких коричневых пакетах.
– Конечно. Вчера забыла, что ли?
– Вроде того.
Он притянул ее к себе и крепко обнял, молча, не обращая внимания на перешептывания в толпе и толкотню сотен человек вокруг. Ниша прижалась щекой к его груди, закрыв глаза, и услышала биение его сердца.
– Звони в любое время, – пробормотал он, уткнувшись ей в волосы. – Я буду ждать.
«Похоже, и правда будет», – подумала Ниша. И эта мысль наконец придала ей решимости отстраниться. Она забрала багаж и прошла вперед, подчиняясь указаниям сотрудников аэропорта, затем влилась в поток пассажиров, спешащих через непрозрачные стеклянные двери, и попала в зону досмотра.
Девять часов спустя Ниша в желтом такси мчалась под блеклым декабрьским солнцем в округ Уэстчестер. Подвеска то и дело грохотала, ударяясь об очередную колдобину – асфальт уже давно не меняли. В нынешних стесненных обстоятельствах Ниша успела привыкнуть ко многому, но к эконом-классу оказалась не готова. Она растирала шею, проснувшись после недолгого сна на заднем сиденье, и охнула от боли, задев безнадежно затекшую мышцу. Самолет был набит битком, его то и дело трясло, пассажир перед ней все время менял положение спинки кресла, парочка справа постоянно о чем-то спорила, и в итоге Ниша прилетела измотанной, нервной и осунувшейся, а не сияющей и отдохнувшей, как полагала.
– Вам сюда, леди? – спросил таксист, постучав толстым пальцем по стеклянной перегородке между ними.
Ниша выглянула в окно и увидела вывеску.
– Да. По-прежнему готовы подождать?
– Вы платите, я жду, – без улыбки сказал он и свернул, чуть увеличивая скорость.
До здания оставалось всего четверть мили, когда она заметила на ступеньках знакомые фигуры.
Ниша наклонилась вперед, прищурилась, вглядываясь в них через лобовое стекло, и, когда такси описал круг перед крыльцом, худой силуэт вдруг поднялся. На фоне белого кирпича, которым была
выложена стена школы, Ниша увидела копну темных волос и худого мальчишку, даже на расстоянии. И вдруг в ней запульсировала неведомая сила, о которой она даже не подозревала все эти годы; нить в сердце натянулась так, словно вот-вот лопнет. Возле него стояла Джулиана и что-то говорила ему на ухо, а затем положила руку на худое плечо.
Ниша выскочила из такси прямо на ходу, не обращая внимания ни на ругань водителя, ни на подвернутую из-за высоких каблуков щиколотку, ни на сумку, которая упала на светлый гравий, расставаясь с содержимым.
И затем он, еще нескладный подросток, сделал первый шаг, сначала робко, затем увереннее и наконец побежал со всех ног по ступенькам, размахивая руками, а она мчалась к нему. Они встретились возле больших каменных львов, и она заключила его в объятия – своего красивого, умного, доброго мальчика, чувствуя, как он обнимает ее. И вдруг Ниша Кантор, которая почти никогда не плачет, начала всхлипывать; обхватив ладонями худые щеки она прижалась к его лбу своим и наконец поняла, чего ей больше всего не хватало.
– Мам, – произнес Рэй, тоже в слезах, обнимая ее так крепко, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Ниша зажмурилась и задышала им, счастливая, понимая, что наконец-то дома.
– Сынок… Я здесь.
ЭПИЛОГ
Дело между Управлением по налогам и таможенным сборам против мистера Карла Кантора было на удивление простое, несмотря на целый батальон юристов, которых он нанял, чтобы помешать судебному процессу, последовавшему за обнаружением при нем несертифицированных драгоценных камней общей стоимостью 21 миллион фунтов. Записи, полученные от его советника по вопросам безопасности, решившего свидетельствовать против, показали: это уже четырнадцатая подобная операция за пять лет. Мистер Кантор перевозил неграненые и не сертифицированные бриллианты в Великобританию на огранку, а затем возвращал их в США и продавал по своим каналам в ЮАР и Россию. Своей вины он так и не признал, однако суд посчитал его виновным и приговорил к заключению в США, согласно договору
