джунглях. Он несётся с сачком за красной бабочкой в страстной погоне. В последнем броске, в неистовом взмахе вырывает бабочку из душного, полного тления, африканского воздуха. Стоит счастливый, видя, как бабочка красной тенью трепещет в кисее.
Ужасным был бег по утреннему Петербургу, мимо особняка Лазуритова, чёрной невской промоины, по залам Эрмитажа с ангелами, святыми, пророкам, в бирюзовый зал Матисса. В утлом креслице притулилась Ирина, и он целовал её ледяные руки.
Эти отрезки выпадали из линии жизни, менялись местами, путались. Его жизнь была стеблем, который на безвестном степном шоссе выпускал новый отросток.
Командир танка Гора опустил вниз круглую, в ребристом шлеме голову, подавал Ядринцеву знаки, кричал сквозь грохот, приглашал занять место в люке. Так проявлялось его дружелюбие и гостеприимство. Гора сполз вниз, Ядринцев просунулся в люк.
Ветер прилепил рубаху к груди, наградил оплеухой, вставил в глаза туманные линзы, запечатал ноздри холодными пробками. Первые мгновения Ядринцев оставался ослепшим, не дышал, пока ветер не распечатал ноздри, не омыл глаза влагой. Было просторно. По сторонам в вечернем солнце горели подсолнухи, дорога казалась медной, на танковой пушке круглилась золотая фольга. Впереди шёл штабной внедорожник. Сзади, блестя гусеницами, не догоняя, с танкистом в люке, катил танк. Солнце садилось в синюю тучу.
Ядринцеву казалось, он слышит удары. Но это был рокот двигателя, в котором слышались отдельные уханья.
В посёлке, который они проезжали, горел дом. Дымило, стояла красная пожарная машина, пожарные лили из шланга слюдяную, розовую на солнце воду. Толпился народ. Было неясно, обычный ли это пожар, или попадание снаряда. Обгоняя танк, проехали два грузовика. В кузовах под брезентом сидели солдаты. Ядринцев видел их одинаковые, под касками, лица, стоящие у ног автоматы. Навстречу, светя воспалённо фарами, прокатил грузовик с красным крестом на брезенте. Попалось несколько легковушек. На крыши были навьючены тюки, ножками вверх мелькнул туалетный столик, сверкнуло зеркало. Вместе с машинами ехал мотоцикл, в коляске сидела женщина с ребенком. Синяя туча влекла к себе одних, пряча в своей глубине, выталкивала других, гнала прочь от себя. Ядринцев чувствовал притяжение тучи. Она тянула к себе штабную машину, грохочущий танк, стоящего в люке Ядринцева. Её тяготение ощущали глазницы, мозг, сосуды. Так чувствует себя гипертоник при перепаде погоды. От тучи исходила силовая линия, война обнаружила свою гравитацию.
Он увидел в стороне от трассы, вдоль лесополосы, бегущих лошадей. Чёрные, белые, пегие они мчались неистово, в намёт, развевая хвосты и гривы. Были видны их оскаленные морды, жилы на ногах и на шее, блестящие глаза, взлетающие подковы. Впереди мчался красный грудастый жеребец. Вспыхивали при скачках подковы, дрожали мускулы ног, косились на танки огненные, полные ужаса глаза. Жеребец уводил табун от синей тучи, а за ними гналось жуткое, неотступное, убивало звериную жизнь. Ядринцев чувствовал напор, который гнал табун. Его окатила волна звериного страха. Ему показалось, что он уже видел прежде табун, жеребца, подковы, развеянные гривы. В музыкальной студии, где стоял раскрытый рояль и виолончель без струн, табун примчался из будущего. Это будущее наступило, стало синей тучей, пожаром, машиной с красным крестом, рокотом танка.
В сумерках они достигли посёлка из двухэтажных и трёхэтажных домов. Танки остановились у здания с выбитыми стёклами и вывеской «Сбербанк». Солдаты на крыше кунга крепили антенну. Ловко скакнув на ступени, в здание вбежал офицер. Ядринцев, стоя в люке, услышал, как ахнуло далеко, покатилось с затихающим гулом. Это был удар артиллерии.
Танки загнали во дворы двух соседних домов, не щадя клумбы с голубыми и розовыми флоксами, ломая палисадники с золотыми шарами, песочницы и качели.
– Вы с нами, Пришлый? – спросил Гора.
– Куда же мне? – Ядринцев осматривал дом из силикатного кирпича с побитыми окнами, в которых не было лиц обитателей.
– Тогда устраивайтесь. Жилплощади много… – Гора ушёл в дом, и в окне первого этажа показалось его лицо.
Появился штабной офицер.
– Устраивайтесь. Позже комбат ждёт вас к себе.
Ядринцев шёл по улице в теплых сумерках мимо одинаковых силикатных домов, газонов, фонарных столбов. В домах, в фонарях не было света. Местами во дворах краснели маленькие костры, мелькали солдаты, пахло хвойным дымом.
Во дворе громоздился чёрный кунг. Едва различимая на гаснущем небе, словно нарисованная тонким пером, темнела антенна. Солдат топором рубил широкую доску, кидал отрубленные деревяшки, должно быть, для костра. Ядринцев смотрел, как ловко он взмахивает, всаживает топор в доску, раскачивает топор в доске, расщепляет с хрустом. Обрубки мелодично звякали. Лицо солдата было удалое, ему нравилась работа топором. Быть может, он вспоминал свой деревенский дом, поленницу, дым из трубы. Ядринцева радовал бодрый вид солдата. Вдруг подумал, что солдат и есть тот безвестный поэт, что посылал ему с фронта стихи. Можно подойти, обнять, попросить, чтобы он дочитал оборванный ночью стих.
«Стоял зелёный тополёк, колеблем ветром. Наш полк под Харьковом полёг и стал бессмертным».
Ядринцев шагнул к солдату, но того позвали из кунга. Солдат отбросил топор и скрылся в чёрном коробе.
Ядринцев проходил вдоль забора, услышал плеск воды, гогот. Солдат, голый по пояс, гибко нагнулся, водил лопатками, второй кружкой черпал из ведра воду, лил на голую дрожащую спину. Оба гоготали, ведро звенело, вода разбивалась о гибкий позвоночник. Ядринцев слушал радостную ругань, завидовал их бесхитростной потехе среди притаившихся боевых машин, глухого уханья артиллерии. И опять озарило. Солдат с молодой гибкой спиной, ахающий, когда из кружки падает ему на лопатки холодная вода, он и есть потаённый поэт, что будил его ночью стихами. Можно подойти, прервать их потеху и услышать недостающие строки прерванного стиха, слова, не долетевшие через ночные пространства.
«Чёрный ворон мглою небо кроет. Ясный сокол солнцем озарил. Крот войны сырую землю роет. Бог войны летит в сверканье крыл».
Порыв был мгновенный, жаркий и погас. Ядринцев удалялся, слыша плеск воды и гогот.
Перед домом на скамейке сидели трое, курили. На таких скамейках сидят старушки, провожая тихим говорком прохожих. Теперь старушки катили в машинах среди тюков, убегая от уханья артиллерии, а их место занимали солдаты, изнурённые рытьём траншей. Ядринцев видел огоньки сигарет, ловил запах дымков. Они сердито спорили и умолкли, когда проходил Ядринцев. В сумерках он не разглядел их лиц. Все казались одинаково тёмными, без глаз и ртов. Быть может, среди них, чьи руки стерты до мозолей, сидел безымянный поэт, стих которого оборвался на полуслове, не завершив четверостишье.
«Мы пробивались с боем к Приднестровью. Мы не сыскали серебра и злата. Мы написали праведною кровью Евангелие русского солдата».
Ядринцев хотел подойти, отыскать среди троих того, кто был поэтом.
