больше не было. Сменивший его молодой пастор, выпускник Стелленбоса, выслушал меня и ушел, ничего не ответив.
Затем начался процесс. Он тянулся месяцами. Нас много раз вызывали на заседание суда, и я надеялся, что когда-нибудь мне посчастливится встретиться с Джессе. Но этого не случилось. Я видел в суде Уолтера Сисулу и Гована Мбеки, слышал блестящую речь Нельсона Манделы, заявившего, что он не признает законов, исходящих от парламента, в котором не представлен его народ.
Я не видел Джессе и тогда, когда по нашему делу выносился приговор. Поскольку мне не было предъявлено обвинения в государственной измене, меня не вызвали на заключительное заседание суда.
Я даже не смог ни с кем попрощаться, так как не знал о дне вынесения приговора. Только поздно вечером, когда Ян ван Баарле, Сэм Вилей и другие не вернулись в камеру, я понял, что процесс окончился. Как и предполагал Ян, всех приговорили к пожизненной каторге и отправили на самолете на остров Роббен — в океане, к западу от мыса Доброй Надежды.
Дингаан еще два дня оставался с нами в камере, а потом за ним пришли, и больше я его не видел. Через три недели — за это время камера целиком наполнилась новыми арестантами — я предстал перед белым чиновником. Полистав мое дело, он объявил:
— Учитывая духовный сан, мы не приговариваем тебя к тюремному заключению. Но вина твоя тяжка. Ты злостно нарушал законы.
Он подписал какую-то бумагу, закрыл мое досье и произнес:
— Ты подлежишь изгнанию.
Я спросил, что это значит, но чиновник не удостоил меня ответом. Он сделал знак рукой, чтобы я уходил.
ГЛАВА XXIV
Зимнее солнце слабо прогревало горный воздух Трансвааля. Дул северный ветер. Одежда на мне была летняя, и ехать в открытом «джипе» было холодно.
Я не знал, куда меня везут. Пробовал спрашивать у полицейских, которые меня сопровождали, но они не отвечали.
Мы все время ехали в горах. От Йоханнесбурга свернули на Кимберли и оказались на узкой каменистой дороге, какими обычно соединяют в Трансваале удаленные друг от друга фермы. Я подумал: уж не везут ли меня работать на ферму к какому-нибудь буру? Но сразу отверг это предположение: ведь мне сказали, что я подлежу изгнанию.
Несколько часов мы ехали по узким проселочным дорогам, и вскоре после полудня я узнал вдали городок Мафекинг, в котором когда-то мне довелось быть. Я удивился, зачем мы столько времени петляли, вместо того чтобы в два счета доехать сюда по хорошему шоссе.
Я хотел задать этот вопрос полицейскому, сидевшему рядом со мной, но, увидев его непроницаемое лицо, уверенную осанку и тонкие бледные губы, на которых застыла гримаса презрения, поостерегся это делать.
Я взглянул на второго полицейского, сидевшего за рулем. Это был высокий, широкоплечий, хорошо сложенный юноша со светлыми волосами. Ему было не больше двадцати двух лет, и он показался мне порядочным, добрым парнем, который испытывает отвращение к тому, что делает. Но тут я увидел в зеркальце машины его лицо: холодные, стального цвета глаза и жесткую линию рта. Наши взгляды встретились, он посмотрел на меня так, как бур смотрит на африканца.
У меня ныла спина и кружилась голова. Это недомогание появилось с тех пор, как меня избили полицейские на ферме Сэма Вилея. Езда по неровной дороге причиняла боль в груди, от которой становилось трудно дышать. Но когда мы выезжали на песок, машину трясло меньше, боль стихала. Монотонное гудение мотора и шум колес расслабляли, в голову лезли разные мысли, и меня охватывал страх. Поэтому я испытывал облегчение, когда снова начиналась боль в спине.
В сумерках мы въехали в деревню. Там переночевали в полицейском участке и рано утром опять отправились в путь.
Мы спустились ниже, и стало теплее, но зелени встречалось мало. Холмы вокруг были серо-красного цвета. Потом они сменились серо-коричневыми и еще через некоторое время, когда совсем потеплело, — бледно-желтыми, похожими на красивых серн, которых я видел однажды в альбоме о Крюгер-парк.
После полудня солнце светило так ярко, что у меня заболели глаза. Кругом простиралась безлюдная песчаная пустыня без признаков жилья. Только время от времени мелькала изгородь из колючей проволоки и исчезала в холмах. Мы ехали уже не по дороге, а прямо по песку. Иногда на этой безбрежной желтой равнине появлялись небольшие возвышенности, поросшие худосочной светло-серой травой. Несколько раз нам встретились африканцы. Они пасли коз, искавших траву среди камней и песка. Однажды я увидел сразу человек десять африканцев, по-видимому, две семьи. На мужчинах были только набедренные повязки, на женщинах — красные и зеленые накидки.
Мы пересекли телеграфную линию. Столбы уходили влево и вправо за горизонт.
Когда солнце, окрасив край неба в яркие краски, стало заходить, мы снова остановились. Мне надели наручники, которые цепью прикреплялись к «джипу», и мы заночевали прямо на песке.
На следующий день утром я впервые увидел у дороги колодец. Рядом стояли четыре палатки. Между ними женщины в выцветших оранжевых накидках разводили костер.
«Джип» снова ехал по бескрайней равнине много часов подряд и наконец затормозил возле нескольких засохших, словно окаменевших, деревьев. Вокруг торчали редкие пучки блеклой травы. Рядом лежала груда камней с остатками пепла.
Мой конвоир знаком приказал мне выйти из машины. Я повиновался, ожидая, что он последует за мной, но полицейский не двинулся с места. А тот, что сидел позади, сказал:
— Вот твой паспорт. Храни его. Если потеряешь, тебя посадят в тюрьму. И не удивляйся имени, указанному в паспорте. Будешь от него отказываться, тоже сядешь в тюрьму.
Я взял паспорт и прочитал: Паулюс Мкомбе, священник. На паспорте была наклеена моя фотография и почерком, подделанным под мой, выведена подпись: Паулюс Мкомбе.
— Но я не Паулюс Мкомбе, — возразил я испуганно. — Я Давид Тугела. Это не моя подпись. Я здесь не расписывался.
Полицейский, сидевший за рулей, развернул «джип», и они уехали, ни разу не оглянувшись.
Глядя вслед удалявшемуся «джипу», я только теперь понял, что значит слово «изгнание», и догадался, куда я попал.
Когда я проснулся, был уже вечер. Я спал впервые с тех пор, как Джессе увезли на остров Роббен.
Напротив между деревьями стоял худой как скелет старик африканец в грязных лохмотьях. Расставив ноги и облокотившись на палку, он рассматривал меня.
— Добрый вечер, — нерешительно произнес я на языке пондо. Казалось, старик не понял. Я повторил приветствие на зулусском наречии, тогда он кивнул мне в ответ и спросил:
— Вы больны?
— Мне уже лучше. Я спал.
— Вы ранены?
