у колеса бэтээра, видел башмаки солдата, замызганные грязью. Солдат кивнул.
– Ты Николай?
– Николай.
– Я тебя помню. В церкви, в Пышме. Ты к кресту подходил.
– Вы из Пышмы? – солдат отлепился от брони, его тело под бронежилетом задвигалось, заиграло. Он свесился к Ядринцеву, чтобы рассмотреть, узнать земляка. Хотел спрыгнуть. Но бэтээр взревел, выбросил из кормы волчий хвост, двинулся. Солдаты качнулись, плотнее налегли на броню. Солдат с голубыми глазами махал Ядринцеву, пропадая в утренних сумерках.
Танкисты жгли костёр, кипятили воду. Груздь тащил из дома красное стёганое одеяло.
– На железе спать хреново. На этом прилёг, поспал, – объяснил он, поймав осуждающий взгляд Ядринцева. Ушёл к танку, запихивал исчезающее в люке одеяло. Ядринцев позавтракал с танкистами сгущёнкой и галетами. Чай пах дымом. Из костра летели искры, сыпались на рубаху, не прожигая ткань. Ядринцев осмотрел соседние улицы, укрытые за домами грузовики, солдат в белых халатах, вносящих в палатку хромированный бак. Посёлок был населён не исконными жителями, а временными постояльцами, готовыми сняться и исчезнуть, унося с собой матрасы и стёганые одеяла, кружки, ложки и чашки, мелкие, полезных в походе вещицы. Не осталось ни собак, ни кошек. Ядринцев подумал, если бы у деревьев были ноги, ушли бы и деревья.
У штаба косо стояли два джипа, будто ворвались на скорости. Из тяжёлого кунга тянулась антенна, по земле струились кабели, пропадая в кунге. Бэтээр с работающим двигателем мигал хвостовыми огнями. Мимо Ядринцева пробегал вчерашний офицер.
– Комбат вас не примет! Штурмуем Корнеевку! – он взбегал на ступени, и Ядринцев устремился за ним, мимо автоматчиков, по гудящему от голосов коридору прошёл к кабинету комбата.
Комната была битком. В табачном дыму теснились офицеры. Сипели рации. Комбат за столом гнулся над картой, жила на шее играла, в выпуклых цыганских глазах лопнул сосуд.
– «Клён»! «Клён»! Птичку подними, я слепой! Птичку, «Клён»!
На столе комбата светился экран, полный млечной мути. Перед экраном на карте стояла пепельница, бронзовая, протянутая за подаянием ладонь, набитая окурками. Головы офицеров тянулись к экрану, мешая Ядринцеву видеть. Каждый офицер кричал в свою рацию, создавая мешанину позывных, приказов, кодов, управляя боем в удалённом посёлке Корнеевка.
– Птичку, «Клён»! Я слепой!
Экран прояснился, забрезжили контуры. Размытые поля в белой перхоти. Лесополоса в мельканиях деревьев. Дорога, совершавшая крутой поворот, будто в испуге шарахнулась. Изображение текло, беспилотник с высоты шарил маленьким злобным оком, переливал изображение в цыганский, с лопнувшим сосудом, глаз комбата.
– «Клён», дай картинку!
Появились придорожные строения, планировка посёлка. Разрушенные дома казались горстками мусора. За посёлком открывалась пустошь, снова развалины, небольшой пустырь и высотка у въезда в посёлок. Высотка была одинокая, рябая, шероховатая от исцарапавших её снарядов.
– Вот он, опорник! Долбили, долбили, стоит! Вертушку вчера потеряли, стоит! – комбат покосился на Ядринцева, придвинулся к экрану, заслоняя млечный квадрат. Ядринцев понимал – рябая от снарядов высотка была опорным пунктом, который предстояло брать штурмом. К высотке, пропадая в утренней дымке, ушёл бэтээр с солдатами.
– «Клён»! «Клён»! Спускайся ниже! Дай картинку!
Дрон ушёл в сторону, снизился, вернулся к развалинам. Стали видны проломленные снарядами крыши, посечённые сады, упавшая на бок высоковольтная мачта. Среди рыхлых развалин, выделялся брусок бэтээра. Темнел кружечек башни. Солдаты шариками скатывались с брони. Их было восемь. Цепочкой, похожей на бусы, потянулись в развалинах. Ядринцев хотел угадать, где среди одинаковых бусин бежит солдат Николай с голубыми, как незабудки, глазами.
«Я с тобой! Я с тобой!» – шептал Ядринцев среди хрипов раций, командирских рыков. Комбат то ли умолял, то ли приказывал:
– «Клён»! «Клён»! Дай картинку!
Ядринцев видел, как змейкой текут солдаты, скапливаются, пережидают, снова бегут. Ядринцев искал среди восьмерых Николая, неразличимого среди серых теней.
«Я с тобой! Я с тобой!» – Ядринцев бежал вместе с ними, поправлял неловко надетую каску, слышал звяк автомата, спотыкался о кочку, цеплялся за сук сломанной яблони. – «Я с тобой! Я с тобой!»
Солдаты вышли на край развалин, скопились. Перед ними лежала пустошь. Её просматривали засевшие в высотке снайперы, пристреляли минометчики.
– «Клён»! Придержи их! По одному, по одному! Не оравой!
Команда не прошла. Солдаты выскакивали из развалин и тесной цепью бежали.
«Один, два, восемь…» – считал Ядринцев. Цепь пересекала экран, комбат матерился. На его шее играла чёрная жила.
«Я с тобой! Я с тобой!» – Ядринцев чувствовал беззащитность солдат, просторное небо, широкий луг, окуляры чужих прицелов, планку минометных труб. Солдаты бежали, стараясь пересечь открытое место.
– «Клён», «Клён»! Командуй!
На экране было видно, как вокруг бегущих встают косматые облачка, будто вырастают кусты. Слева, справа. Мерцанье, куст. Мерцанье, куст. Цепь распалась. Солдаты заметались, падали. Мерцанье, куст. Мерцанье, куст. Облачка казались лёгкими и беззвучными. На пустоши ревели взрывы, выли осколки. Солдаты шарахались, их глушило. Одни падали, поднимались, бежали, другие оставалось лежать. «Раз, два, три, четыре», – считал лежащих Ядринцев. Солдат Николай убегал от взрывов. Они гонялись за ним, он петлял, они настигали, осыпали землёй, окружали свистом и дымом. «Я с тобой! Я с тобой!» – молился Ядринцев. Он бежал рядом с Николаем, заслонял от осколков, толкал в сторону, когда мина впивалась рядом. Солдат Николай ослеп от огней, оглох от грома, бежал наугад. Хотел повернуть вспять, скрыться с пустоши. Дымы разрывов сносил ветер. Солдат бежал, окружённый духами, которые гнали его назад под защиту развалин, покров брони, огненный щит пулемётов.
– Эх, горе лохматое! – произнёс офицер с седыми висками и беспалой кистью, которой он хлопнул себя по лбу.
– «Клён», где заряд? Не вижу заряда! – комбат хрипел, вдыхал в рацию раскалённую злобу.
– У головного взрывчатка! – офицер ткнул беспалой рукой. Ядринцев видел, как бегущий солдат вернулся к убитому, поднял с земли тёмный пакет.
– Молодец, солдат! Сынок, спасибо! – комбат поклонился экрану. Ядринцев чувствовал ужас солдата. Ужас слепил и глушил. Солдат среди дыма и вспышек подбежал к убитому. Осколком пробило бронежилет, в дыре ещё булькали легкие. Солдат вырвал из рук мертвеца пакет и кинулся догонять остальных.
«Я с тобой! Я с тобой!» Солдат не слышал, бежал, сжимая чёрный пакет со взрывчаткой.
Четверо пересекли пустошь с плывущими дымами. Четверо остались лежать. Картинка на экране погасла, замелькали помехи, чересполосица темных линий.
– Глушат, суки! – беспалый дёрнул рукой, словно хотел сорвать заслонявшую экран шторку.
– «Клён»! Клён»! Ни хрена не вижу! Смени частоту!
Экран прояснился. Четверо достигли развалин, хоронясь в садах, пробирались к окраине, за которой открывался пустырь и вставала высотка. Яблони опустили ветки с плодами, скрывали солдат. В домах были распахнуты двери, от порогов тянулись ворохи растерзанного взрывами скарба.
Среди домов появились дымы. Они вырастали в разных местах селения. Сначала слабая искра,
