капли, и торопливо, опять же для того, чтобы не расплескать содержимое, выпил. После этого он несколько мгновений сидел неподвижно, стараясь почувствовать животворное действие коньяка. Потом взял вилку, ткнул пару раз в салат и отложил ее, не желая портить впечатление от напитка.
– А Растиньяк – приличный парень! – сказал он.
– Вполне, – согласился Саморядов.
– Давайте еще по одной…
Саморядов снова разлил. Чокнулись, выпили.
После второй рюмки у каждого огонь внутри запылал сильнее, и на душе стало намного легче.
Звездинцев посмотрел на свои руки.
– Вот и пальцы перестали дрожать… Хорошая все-таки вещь коньяк. – Артист устремил глаза в темноту за окном. – Кажется, снег пошел, – удивился он. – Смотрите, белые хлопья…
Саморядов взглянул в окно.
– И вправду снег. Разве может быть в потустороннем мире снег? – спросил он и покачал головой. – Это иллюзия. Те, от кого зависит наш дальнейший путь, вероятно, хотят нас позабавить. Нечто вроде кусочка сахара для побитой собачонки!
– Всё! Снег прошел, – огорчился Звездинцев. – И опять нет ничего, кроме бесовской тьмы за стеклом… А был ли мальчик?
Артист прилег на диван, положил руки под голову.
– Снег, снег… Друг мой, – оживился он, – а вы помните московскую зиму конца тысяча девятьсот девяносто третьего и начала тысяча девятьсот девяносто четвертого года? Снега выпало тогда немерено, он шел круглыми сутками… Уборочные машины и дворники не успевали чистить улицы… Я помню, мы с женой были в ГУМе и вышли на Красную площадь, а там – горы снега, в прямом смысле горы! Уборочные машины пройдут, прочистят, а через четверть часа вновь снега по колено. Иностранцы из «Метрополя» специально прибегали поглазеть на сугробы, лежащие на площади возле Кремля. Ничего подобного прежде им видеть не доводилось. Казалось, природа вознамерилась засыпать город по самую макушку… – Звездинцев вздохнул: – Ах, с какой радостью я вернулся бы сейчас в то время, прошелся бы поздним вечером по заснеженным улицам, слушая хруст снега под ногами…
Саморядов тоже прилег.
– Мне хорошо помнится та зима, – проговорил он. – Снежные бураны, машины во дворах, засыпанные по самые крыши, сугробы на тротуарах в человеческий рост… Когда моя мать в присутствии соседки воскликнула: «Что за наказание – столько снега на улице!» – та ядовито заметила в ответ: «Это потому, что прошлой осенью танки по приказу вашего Ельцина стреляли по Белому дому, а это Всевышнему пришлось не по душе! Вот он и наказывает нас, грешных».
– И что же ответила ей ваша мать?
– Что ответила мать?.. Она спросила ее: «Дуся, когда танки стреляли по Белому дому? В октябре. А сейчас что? Январь! Чего же Всевышний так долго ждал?»
– Неплохо! – хмыкнул Звездинцев и задумался. – Да-а, живое было время… Первый всенародно избранный президент… Сколько с ним было связано иллюзий, сколько надежд…
Он умолк. Притих и Саморядов. Как-то неожиданно оба заснули. Оба сразу. Неизвестно, сколько длился их сон. Когда они проснулись, ни один ни другой из-за отсутствия действующих часов не смог сообразить, сколько же они проспали.
А разбудило их пьяное пение в коридоре. Судя по голосу, пел блатной парень, один из участников драки. У него заплетался язык, он путался в словах песни, но старался петь громко, что ему лично доставляло удовольствие.
В вагоне теперь было шумно. Пассажиры, стараясь заглушить в себе боль по поводу собственной смерти, выпивали у себя в купе. Не отказывали себе в этом и женщины. Громче и оживленнее звучали голоса. Опьянев, люди расслабились, повеселели, рассказывали друг другу истории из своей жизни, травили анекдоты, без чего не обходится ни одно застолье.
Саморядов выглянул в коридор. Увидел пятилетнюю девочку, соседку старухи, крутившуюся напротив. Малышка, не знающая о своей смерти под колесами автомашины пьяного лихача, о чем сообщил старухе начальник поезда, выгуливала свою куклу и вела с ней серьезный разговор. «Ляля, не надо ковырять пальчиком в носу! Воспитанные девочки так не делают!» – говорила малышка, желая преподать кукле урок хорошего поведения и сообщая ей то, что слышала от старших.
Тут девочка уткнулась в ноги блатного, вставшего у нее на пути.
– Ты чья? – спросил тот, прервав пение.
– Мамина, – ответила девочка.
– А где мамка?
– Будет встречать меня на вокзале…
Блатной поднял вверх палец и нравоучительно изрек:
– Тебе одной гулять нельзя – потеряешься!..
– Ишь, какой заботливый! – прокомментировал его слова Саморядов, обращаясь к Звездинцеву, и, взяв полотенце, отправился в туалет умываться.
Тут возле девочки появилась старуха, ее соседка. Она, в отличие от загулявших женщин, была трезва. Как уже было сказано, старуха не сильно переживала из-за того, что оказалась в числе умерших. Ну, умерла и умерла! Все умрут когда-то.
– Деточка, пошли в купе, – сказала она. – Здесь сквозняк, тебя может продуть…
Старуха взяла девочку за руку и повлекла ее за собой.
– До свидания, – попрощалась малышка с блатным парнем.
– Пока! – махнул тот рукой в ответ.
В туалете Саморядов некоторое время разглядывал себя в зеркале, ощупывал пальцами затылок, куда, по словам начальника поезда, был нанесен удар обрезком трубы. Он не ощущал никаких болевых последствий от удара. Голова была в полном порядке. «Какая глупая, какая бездарная смерть, – подумал Саморядов, – умереть от удара обрезком трубы! Тьфу! Стыдно кому-либо признаться в таком. Даже погибнуть под колесами грузовой фуры, как погибли сестры, и то почетнее». И Саморядов позавидовал тем, кому повезло уйти из жизни при героических обстоятельствах, – таких людей дольше помнят, о них пишут книги, говорят по телевидению. А нужно ли ему все это, вслед за этим подумал Саморядов. Какая разница, что станут говорить о тебе люди после твоей смерти? Все равно вскоре забудут, как и всех прочих.
Когда, умывшись и вытираясь на ходу полотенцем, Саморядов возвращался обратно, то увидел, что у купе сестер топчется блатной громила и, просунув голову внутрь, пытается заигрывать с ними.
– Как вы тут устроились, канарейки? – спросил он с пьяной ухмылкой. – Давайте знакомиться… Я – Костя, Костян, борец за счастье простых людей!.. (Вероятно, он имел в виду свой уголовный промысел: если украл у богатого, то это, значит, в пользу бедных!) А вас, русалки, как кличут?
Матильда и Наташа отмалчивались, не желая вступать с пьяным в диалог. Но и вытолкнуть его за пределы купе им было не по силам.
– Ну, чё молчите, мартышки? – оскорбился Костян. – Вы не смотрите, что я в расслабухе, у меня то, что надо, всё скворчит. Сиськи от жопы отличить могу…
Он неожиданно вцепился в руку Наташи, сидевшей ближе к выходу, и потянул ее в коридор.
– Тебя как звать, волейболистка?.. – Почему он назвал ее «волейболисткой», понять мог только он.
