Теперь даже в числе тех, кто смирился с долей возвести свой дом в Аулие-Ата, появились жаждущие продолжить путь. Ведь если проповедник способен предсказать чужую смерть и смену властей, он просто не может ошибаться насчет явления Его нам в назначенный час.
И еще, к великой печали, нам пришлось снова вспомнить о двенадцати камнях в Иордане. Многие из мужчин, решивших подработать на местном карьере, подхватили тиф и принесли его в свои семьи. Снова нашими соседями стали болезнь и смерть. Нашу маленькую семью беда обошла, но живший отдельно дядя Петер болел очень долго и тяжело. Молитвами нашими Господь сохранил ему жизнь, хотя болезнь сильно ослабила его, сделав на долгие месяцы беспомощнее ребенка. Но это не помешало нам идти дальше. В день, когда был похоронен двенадцатый погибший от тифа колонист, отец приказал собираться. Горько было расставаться с теми, кто так долго шел рядом и решил отступить на полпути, но это было необходимо. Так мы чувствовали.
Глава 4
По делам нашим
Дусино хлопковое платье было видно издалека. Она сидела на скамейке и ковыряла землю, сдирая первые травинки на скальпе дерна. Заметив выходящую из арки Марфу Дмитриевну, она вскочила и метнулась навстречу:
– И где ты шляешься, неприкаянная? – Она повисла на шее у сестры.
– К Аленке ездила. День рождения.
– Полноте! Опять эти убогие вертят тобой, как хотят. Сколько ты ей дала? – Дуся достала из замызганной сумочки зеркальце и поправила стершуюся от приветственных поцелуев помаду.
– Да нисколько. Просто книжки подарила. – Марфа Дмитриевна махнула в сторону подъезда. – Пойдем?
– Неужели? И матери нисколько не дала? Ни в жизнь не поверю. Тебе только покажи кого-нибудь несчастного, как все, все деньги отдать готова. А они им на что, твои деньги? На ребенка? Не смеши меня. Отец у них – алкаш. Все пропьет до копейки. Не перебивай! А если даже и на ребенка? Твоя какая печаль: сами родили, пусть сами все им покупают, детям своим. Вот уж не надо такой радости.
На грузовом лифте поднялись на восьмой этаж. По вымытому коридору с десяток шагов до массивной двери квартиры. Петр говорил: «Она прочная, как сейф, дружок. Ты же мое сокровище?» Опять защипало глаза. Ну вот не надо. Сначала проверить мать, а потом разобраться, зачем явилась сестра.
Даже в детстве не было такого, чтобы Дуська подошла просто так. Рыжая-бесстыжая. Мама, бывало, так дразнила ее, обнаружив очередную хитрость или озорство. Она и правда удалась не в их донскую черноглазую породу. Тонкая, конопатая и вертлявая, что телом, что характером. Глупо это, но Марфа Дмитриевна до сих пор не могла позабыть некоторых детских обид. Куколку тряпичную, потерянную, а потом найденную в наволочке сестриной подушки, несправедливые жалобы родителям на нее, на Мусю, и съеденные тайком ужасно редкие в ту пору сладости, которые предполагалось делить пополам, а потом, когда Мила подросла, на троих.
Когда сестры зашли в темную комнату, мать еще спала. Пришлось мягко поднять ее, проверить простыни. Сухие. Старушка, усаженная на санитарный стул, моргала, не понимая, спит она или уже нет. Долго вглядывалась подслеповато в платья дочерей, в их лица, собиралась было что-то сказать, да только рот разевала, как пловец, выныривающий из воды.
– Да, мамуль, чего тебе? На Марфушку пожаловаться мне хочешь? – Дуся хихикает, прикрывает нос платком.
Мама смотрит внимательно и серьезно. В конце концов спрашивает:
– А хто последний, девчата?
– Куда последний, мамуль? – Теперь уже Дуся хлопает глазами, морщится.
– В очереди хто последний? Это же за маслом? На паску масличка надо, а то как жо…
Марфа Дмитриевна напоила мать, пообещала скорый обед и потянула за рукав сестру:
– Пойдем. У меня лапша куриная, надо подогреть ей. Сама будешь?
Дуся кивает:
– Еще бы! Я пока тебя ждала, у меня все кишки свело.
– Что же ты не позвонила, прежде чем приходить?
Очевидный вопрос привел сестру в бешенство.
– Ага! Ваше высочество только по записи принимает? Вот так запросто и зайти нельзя? Как-то раньше жили без телефонов – не померли. Двери ведь не закрывали!
– Ты чего разошлась? – Марфа Дмитриевна стукнула крышкой кастрюли о столешницу. Сама испугалась внезапного шума, закрутилась между столом и посудником, расставляя тарелки. – Отключили опять, что ли? Телефон-то.
– Да Генке-скотине еще после того раза говорила-говорила: ты, сволочь, если опять зарплату до дома не донесешь, я тебя под зад ногой! Так и говорила! А ты мое слово знаешь…
– Выгнала?
Дуся кивает, размешивает, не глядя, майонезные кляксы в тарелке супа.
– Ушел?
Дуся шмыгает носом, захлебывается. Тугие крашеные хной кудри прижимаются к животу Марфы Дмитриевны. Дуся воет:
– Ты уж меня не оставь! Я ведь теперь совсем одна. Даже за квартиру заплатить денег нету, не то что поесть. Мусенька, ты же выручишь? На биржу? Да там копейки дают на этой бирже, разве на них проживешь? Смех один! Издеваются над людьми. – Дуся вытирает нос цветастым рукавом, запивает слезы бульоном.
Марфа Дмитриевна уходит в зал. Возвращается и кладет на край стола купюру, которая тут же исчезает в Дусиной сморщенной ладошке.
– Я верну. Не «некай» мне! Это верну, и за тот раз тоже верну. Я ведь, Мусенька, добро помню. Хотя, кажется, сестры мы, какие меж нами счеты, да?
* * *
Муся, ты же у меня такая внимательная и зоркая. Разве ты не видишь на ней платье это, новое. Вчера ходила в ЦУМ с какой-то приятельницей за компанию и купила. А за телефон несколько месяцев оплаты нет. Геннадий, к ее чести, и правда ушел. Но, дружок, разве это в первый раз? До него, болезного, сколько мужиков побывало в ее однушке на Пролетарке?
И жаль, что ты не слышишь меня, и хорошо это, правда хорошо. Напротив, боюсь того дня, когда ты ответишь. После того как открылась мне эта сторона существования души, или духа, как хочешь называй, я много думал. Например, о том, влияет ли знание это на представление о ценности жизни человеческой. Нет, дружок. Даже зная, что продолжу видеть тебя после смерти, я бы не пожертвовал ни секундой жизни во плоти.
И все мы, так мало понимая, всё же подспудно чувствуем ценность тела, бережем его, боимся за него. Иначе откуда бы взялись кольца вокруг нашей столицы, одно из которых обручило нас. Мне кажется, ты и сейчас с закрытыми глазами найдешь дорогу от городка до дивизиона или батареи. Там теперь все заросло, Муся, даже крысы не бегают. Году в девяносто восьмом мы с ребятами мотались поглядеть, что осталось от наших «Беркутов», и только пустые стены нашли. В соседних частях садовые товарищества организовались, прямо на
