shop of clothes» переводится как «магазин закрывается». Первое было доподлинно известно Аленке по информации с пачки одноименных папиных сигарет, а второе подсказало ей природное чувство языка.
При всем усердии в учебе Аленка по-настоящему полюбила книги и чтение намного позже, чем начала говорить о том, что любит их. Сначала она листала энциклопедии, даже не касаясь текста, под восторженным взглядом дяди Пети: ребенок читает! В школе, когда необходимость складывать буквы в слова стала тягостной обязанностью, выяснилось, что скорость чтения у Аленки чуть ли не самая низкая в классе. Все очень удивились, особенно сама Аленка. Со временем досадное отставание было наверстано, но сопротивление тексту осталось. Все изменилось, когда соседка по парте подсунула Аленке красочную книжку про кошку, то ли похороненную заживо, то ли воскресшую по волшебству. А за ней пошли уже и другие книжки, еще и еще. Откуда-то у этой одноклассницы оказались советские журналы, требовавшие особенно бережного отношения и полные текстов, о которых в школе не говорили ничего. В этой неизвестности чувствовалась элитарность и тайна.
Поэтому «Есенин» с золотым тиснением, совершенно не загадочный и по внутреннему ощущению Аленки знакомый, как манная каша, сразу отправился в тумбочку к энциклопедиям. А вот странная книжица в мягкой обложке тут же была перенесена в единственное пригодное для чтения место в однокомнатной квартире – в туалет.
Часть II
Интермедия 5
Скитания
Как вам объяснить, чтобы вы поняли? Чтобы перестали приплетать Моисея и всех приснопамятных скитальцев. Те были вознаграждены за свою крепкую веру, они получали защиту и манну небесную. А мы шли, и шли, и шли. Ничего, кроме песка и редкой растительности.
Не таким долгим оказался наш путь от Ташкента до Бухары, да. Но расколотые, лишившиеся братьев своих, мы все были уже будто не целые, не такие устойчивые. Я видел, что взрослые тоже чувствуют это. Матушка часто при внезапной надобности оборачивалась в поисках повозки соседей наших, но не находила ее. Краснела, принималась рассеянно разглядывать свои ладони, как открытый молитвенник. Иногда казалось, что под ногами нет больше твердой земли. Задремав в телеге, я терялся во снах, где шагал прямиком по водной зыби или балансировал на канате, как базарный скоморох.
Но все так же твердо видели мы в Бухаре избавление, конец странствия и место встречи с Господом нашим. На собраниях отцы улыбались друг другу, и улыбки эти придавали крепости духа всем остальным. Только мой отец будто не замечал хода дней и повозок. Всегда, каждую минуту своего бодрствования он из рук не выпускал зубила, стамески или кисти. Он и меня пытался заставить работать во время движения каравана, но рука моя, такая твердая раньше, отскакивала на кочках, давала обидные осечки. Поняв это, отец перестал настаивать и велел работать только во время привалов. Готовые изделия мы предлагали попутным и встречным людям. Шкатулки, расписные доски брали редко, и они продолжали копиться в мешке в углу телеги. Но отец все равно не позволял мне вовсе оставлять занятий и, как коршун, следил за мной и моей работой. По прибытии в Самарканд – недолгую остановку возле самой границы с Бухарским эмиратом – он даже освободил меня от дел, связанных с обустройством временного нашего дома под крышей дома гостеприимного торговца бараниной. Вместо этого я должен был отрабатывать приемы владения кистью, и это утомительное занятие на несколько дней выбило меня из жизни общины. К тому же, как мне тогда казалось, одежда моя пропахла кровью и шкурами, отчего я только больше стремился вперед. Так что когда наконец было дано указание отправляться дальше для перехода границы, я радовался ему, как пасхальным гимнам. И радость эту я чувствовал тогда во всем: в складках песчаных дюн, на мордах лошадей, в каждом узелке связанной матушкой новой скатерти для семейного обеденного стола в доме, который не был пока еще даже заложен.
Весть о том, что Эмир Бухарский отказывается принять нас, настигла караван на самых подступах к заветному городу. В этот раз нам даже не пытались предлагать никаких условий, просто велели поскорее убираться восвояси, пока не стало худо. И, казалось, большая часть взрослых не была удивлена таким исходом. Как говорила матушка, за некоторое время перед тем, как отправиться в Капланбек, от колонии были посланы люди узнать, возможно ли наше поселение там. Они вернулись с приятным ответом, и только после этого мы начали всерьез готовиться к отбытию из Ам Тракт. Отчего же эти гонцы не справились заодно и об «особых условиях» туркестанских властей, мама не знала. Не было у нее ответа и на вопрос, почему никто не поехал с тою же целью заранее в Бухару.
В тот день, девятого сентября, мне как раз накануне исполнилось двенадцать лет, и матушка по этому поводу даже раздобыла орехи, покрытые чем-то сладким и вязким, напоминавшим оставленное на воздухе варенье. Было около полудня, когда к застывшему нашему каравану подъехали конники в одеждах невиданной красоты. Я разглядывал узоры на халатах, скрывшись за повозкой, и слушал страшную, угрожавшую продолжением скитаний перепалку бухарских гонцов и нашего толмача герра Барга, за спиной которого собрались все старшие мужчины общины. Я не понимал слов, но не сомневался в том, что ничем хорошим для нас эта встреча не окончится.
Нарядные конники провели нас обратно на российскую сторону, приказав под угрозой смерти даже мыслями не возвращаться в эмират, и исчезли в пыли. Как побитые псы, мы вернулись в Самарканд на все те же гостеприимные дворы, и на этот раз не отказавшие нам в крове. Мы словно угодили в ловушку: не было нам пути ни вперед, навстречу Господу, ни назад, ведь это бы значило предать свою веру и закрыть для Него свое сердце. Снова должен я был сидеть на влажных бараньих кудрях и выводить по грунтованному дереву ненавистные завитки, вдыхая через раз душный воздух в нагретой солнцем мазанке.
Конечно, нам, детям, осталось от горя этого не так много. Более всего недовольны мы были нехваткой знакомой пищи и запахов. Базар Самарканда, на который мы пытались выходить с отцом для продажи наших работ, пах странно и удушливо. Казалось, местные жители делают все возможное для того, чтобы скрыть сочащийся отовсюду смрад. Они прячут его за едкими специями, маслами, возжигают диковинные свечи, от которых болит голова. Но ничем не победить неимоверную вонь. Так пахнет оставленная на солнце падаль, кости которой уже обнажены, а плоть сползла вниз, на песок, пропитанный жидкостями, давно оставившими когда-то живое тело.
Я не мог находиться среди бубнящих на
