письма проповедника Эппа имели аудиенцию у русского судьи в Самарканде. Понятно, что у этого достойного мужа не было никаких прав распоряжаться бухарской землей, давать ее нам, даже на время, но он оказался мудрым и неравнодушным человеком. Он рассудил так: если вам, бедным странникам, не рады ни в Российской империи, ни в Бухарском эмирате, то почему бы вам не поселиться там, где нет ничьей власти, кроме Господней? Он говорил о никому по закону не принадлежащей земле между двумя странами, и речи его даровали нам новую надежду.
Эбенезер. Так мы нарекли нашу новую деревню, все еще не возведенную, но уже видную в очертании капризного ландшафта. Я закрывал глаза, сохраняя в памяти сухую землю с ссадинами дерна, редкий кустарник, перистые облака, размазанные по небу, словно мастихином, и представлял, как этот небесный фон далеко в перспективу отсюда заполнят дома братьев моих. Кирпич и неимоверно дорогие деревянные материалы для строительства уже привозили из Зарафшанской долины, пока мы обустраивали временные земляные хижины на манер жилищ туркменской бедноты. Я, тогда еще неловкий, но начавший чувствовать в себе юношескую неуверенную силу, тоже помогал. Копал, истирая ладони в пузыри, таскал кирпич-сырец, подносил для нужды строителей ведра с водой и подавал инструменты. И художник, и землепашец, и старики, и дети, кто бы как себя ни чувствовал, даже опустошенный гибелью сына-младенца учитель Пеннер – все теперь стали зодчими или разнорабочими на строительстве нового поселения: места, где Господь непременно явится нам.
Долетавшие до нас редкие письма герра Эппа еще больше страсти разжигали в нас, и даже когда ноги едва справлялись с тем, чтобы переносить тела наши, мы находили силы для работы. «О да! – писал проповедник. – Именно здесь Господь явится нам. Сон мой – тому свидетельство. Вы же помните, еще пред тем, как первые из паломников покинули Гансау, я описывал вам обещанную землю. Оглянитесь! Разве то, что окружает вас, не похоже на явленную мне в видениях страну?» И мы, завороженные обещанием мира и покоя, соглашались, хотя никогда в разговорах друг с другом не возвращались к этим воспоминаниям, которых, как мне теперь кажется, никогда у нас не было. И вот уже совсем скоро, присаживаясь на отесанное бревно для короткого отдыха, я наблюдал растущие вверх срубы и кирпичные стены. И руки мои, огрубевшие за эти недели, покрытые мозолями, уже не такими болезненными, давали мне право гордиться этим новым поселением с полной свободой.
Очевидно, что такая наша работа привлекла внимание по ту сторону границы, и вскоре в колонию пришло письмо от бухарского бека. И не было сомнений, что он, этот прежде не виденный нами, но вызывавший трепет одним своим именем властный муж, не был рад нашему пребыванию на никому не принадлежащей земле. С огромной тревогой мы отправили наших людей и прервали все работы по обустройству поселения ради продолжительной общей молитвы.
Шли дни, но герр Барг и сопровождавшие его мужчины не возвращались. Вместо них на продолжившуюся стройку нагрянули конники, свирепые и нетерпеливые. Они принесли весть о том, что братья наши находятся в плену у бека, и мы, если, конечно, не желаем им смерти, должны как можно скорее разрушить все, что успели возвести.
Обезглавленная без герра Барга и лучших людей своих, община металась, не зная, правду ли говорят лукавые посланцы. К тому же в тот день подошел срок погребения почтенного Классена, отошедшего ко Господу накануне, и наступивший день подлежало полностью посвятить подобающим обрядам. Но даже наша небольшая скорбная процессия вызвала гнев мусульман. Они требовали оставить тело и в первую очередь заняться исполнением воли бека. Поэтому часть из нас продолжила следовать за гробом, а остальные – в основном мужчины и юноши – начали нехотя разбирать стены едва заложенных домов. Горестный плач по усопшему смешался со слезами о напрасном нелегком труде. Как мать, потерявшая дитя свое, мы едва сдерживали горькие сетования на Господа и тяжкую долю нашу.
Бухарцев становилось все больше. Одни толпились возле сложенных в пирамиды бревен, растаскивая их и укладывая на арбы. Другие понукали нами, бранью и плетьми заставляя двигаться скорее, быстрее разрушать. Солнце замерло в зените, хотелось пить и укрыться в тени, но отец не отпускал меня. Позже я понял, что он просто боялся потерять меня из виду в рокочущей толпе и поднявшемся пыльном чаду. Кирпич и дерево, падая, поднимали непроглядные клубы, а костры иноверцев мешали их с черным дымом. Я взваливал на плечи ношу, не разбирая, что именно и куда мне нужно тащить. Несколько раз короткая плеть бухарца ошпарила мою шею, и я, боясь снова получить удар от невидимой руки, старался не останавливаться даже для того, чтобы поправить пришедшее в негодность платье мое.
За свистом, плачем детей и ревом верблюдов мы не услышали, как с холма к нам спустился сам бек со свитой. Позади них зоркий мальчишка Отто разглядел пленников, а когда процессия приблизилась, уже все мы увидели, что ладони наших братьев посинели от туго затянутых веревок. С ужасом и непониманием они смотрели на сходящий на нет Эбенезер, первый город на обещанной земле.
Как потом рассказывал нам учитель Пеннер, вначале переговоры шли хорошо. Мудрому герру Баргу непросто было подбирать слова в беседе с бухарским вельможей, изъяснявшимся куда сложнее, чем базарные торговцы. Но он очень старался. Пытаясь понять, в чем корни непростого положения нашего, бек спросил, отчего же мы покинули жилища в Германии и Пруссии, и толмач начал рассказывать об особенностях меннонитской веры. Вот тогда-то себе на беду он и упомянул всуе имя нечистого. Услышав слово «даджаль»[7], бухарцы впали в неистовство и в считаные минуты сволокли наших братьев в темницу. Им никто не угрожал расправой, но, конечно, они понимали, что бека вывело из себя не сакральное слово, а то, как вольно российская сторона распоряжается ничьею землей, и ясно было, что бек не допустит строительства поселения без его согласия. Запертые в каменном мешке, бедные братья наши молились за оставленных в Эбенезере детей и жен, опасаясь, что и к ним мусульмане будут не менее суровы.
Несколько дней не прекращалась возня среди битого кирпича и выдранных из кладки бревен. И за дни эти, слившиеся воедино с такими же хлопотными ночами, я, кажется, кроме воды, ничего не успевал перехватить до того, как проваливался в сон на один-два часа, прямо на голой земле среди таких же поверженных людей. Время от времени рядом со мной кто-то, словно опомнившись, приподнимался на локтях и, каждый раз, как в первый, осознавая тяжкую необходимость, возвращался к работе.
Еще пыль не успела улечься обратно на
