неизвестном наречии торгашей в нишах стен и под матерчатыми навесами, которые не спасали ни от солнца, ни от приносящего песок ветра. Местные тоже, кажется, не были рады нам. При последней попытке продать хоть что-нибудь наш наскоро собранный лоток окружила толпа черноволосых парней. Они кричали и гоготали, протыкая воздух перед нами копчеными пальцами. Один из них, кажется, пытался заговорить. Отец отвечал по-немецки, что не понимает, но иноверцы только больше распалялись. Я отступал назад, пока не уперся спиной в доску-прилавок, опрокинув ее, а вместе с ней и весь товар наш. Поняв, что дальше дороги нет, я зажал уши ладонями и закричал, что есть мочи, по-русски: «Хватит! Хватит!» Я орал, зажмурившись и согнувшись пополам, будто ударенный в живот, и опомнился, только когда отец схватил меня за шиворот. Я выпрямился и огляделся. Узбеки молчали, расступившись. Они давали дорогу какому-то щуплому деду. Подойдя ближе, старик обратился напрямую ко мне на кривом, но понятном русском языке:
– Мальчик! Да, мальчик. Уходите. Опасно это, мальчик. Чужие вы нам. Уходите домой.
Я перевел слова старика отцу, тот кивнул из-под насупленных бровей. Не прошло и четверти часа, как мы покинули базар, унося свои несчастные товары. Домой. У меня в голове все вертелась эта наивная просьба – уходить домой. Понятно было, что нет у нас никакого дома, у меня нет никакого дома. Я заскулил. Услышав это, отец остановился, и я задержал дыхание, ожидая, что сейчас он снова назовет меня болваном или еще покрепче, но он положил ладонь мне на затылок и прижал мою голову к своему туловищу. Неумелое это объятие очень скоро прервалось, но весь оставшийся путь я более не чувствовал к себе той бессильной жалости.
Мне кажется, именно в тот день я впервые подумал о родине, хотя, может, это память моя играет со мной. «Хаймат» – так зовется родная земля по-немецки, но на какие наречия ни перелагай слово, для меня оно значит не более, чем место, где я был произведен на свет. Позволю себе дерзость предположить, что и многие мои единоверцы думают так же. И не увидеть бы мне в том никакого противоречия, если бы не многажды мной наблюдаемая привязанность туркмен к местам, где прошло их детство, и та удивительная, не покорная словам любовь к своей стране у некоторых встреченных мною русских. Особенно памятен мне случай с одним воскресенским мужичком из безземельных, помогавшим на пахоте и посеве белотурки и ржи.
Когда работа в поле была нечаянно прервана заморозками, этот человек – Мишка – несколько дней жил в нашем доме, и я, любопытный, но тихий ребенок, успел привязаться к нему. Поначалу дикая манера его смеяться беззастенчиво любой глупости или за работой в голос распевать кабацкие песни пугала меня, а на отца, так дорожившего тишиной в нашем доме, в те дни и вовсе смотреть было боязно. Сначала он делал вид, что ничего не замечает, хоть и закатывал глаза, кряхтел по-старчески от недовольства, потом – я слышал – отец сделал Мишке внушение, которое, к изумлению моему, действия не возымело, а в последние дни он и вовсе начал избегать мужика, будто боялся заразиться от него весельем, как чесоткою. Я же, наоборот, сперва наблюдал за гостем издалека, но, осмелев, не отходил от него, пока меня за шиворот не затаскивали в мастерскую к моим болванкам. И вот одним вечером, когда мы вдвоем с Мишкой переносили в дровяной сарай свежие полешки, он, утомившись, раздул ароматную трубку и спросил меня:
– Адашка, а вот ты кто больше: немец или русский?
От вопроса такого я растерялся и долго думал, наблюдая за дымом, выходящим изо рта крестьянина. Немцем я не был в любом случае, но здесь, в Поволжье, люди не делали различия между нами и немецкими колонистами. Русским меня тоже никто раньше не называл, и я ответил:
– Я – меннонит.
Громкий хохот Мишки смешался с дымом:
– Э, не, это не то. Это вера твоя так называется. Как у меня вера – православный. Но я ж русский еще. Смыслишь?
Я подумал еще немного и тоже задал вопрос:
– А почему ты русский?
– Ну как… – Мишка покопался за пазухой, нашарив подвешенный на шее кисет, вынул его и досыпал табаку в трубку. – Ну я родился здесь, говорю русским языком и всю жизнь тут останусь.
– Я тоже родился здесь и русский знаю. Значит, и я русский.
– Да вот как сказать. Ты, Адашка, уродился от нерусских отца с матерью, и, как говорят, ненадолго вы тут. Год-два, уедешь к черту на рога, другой язык разучишь, наш позабудешь. И какой ты русский тогда?
Помню, на ветру мерзли руки без варежек, разговор этот изрядно меня раздражал, и я, желая задеть своего временного соседа, выдал:
– А ты откуда знаешь, что сам не уедешь никуда? А если война? А если всемирный потоп настанет? Так и будешь в своей Воскресенке песни орать?
Мишка снова расхохотался так, что у меня в ушах зазвенело.
– Ну ты дал! Всемирный потоп! А хоть бы и так. Куда я отсюда денусь, со своей земли! – Он постучал трубкой об угол сарая, вытряхивая пепел. – Вон, гляди.
Мишка повел рукой, будто бы перед ним за невысоким плетнем было не настоящее перепаханное черное поле с настоящим небом, а картина, которую он сам только что закончил писать:
– Ну красота же! Куда я без этого вот всего, а?
– Но учитель Пеннер говорит, что небо везде одно, и Господь нас в любом краю видит одинаково.
– Да пошел он в баню, твой учитель. Не смыслит он ни черта. Это башкой не понять, Адашка! Это вот тут оно. – Мишка, как муху, прихлопнул кисет, висевший у него посередине груди, как у иных православных крестик.
Такое понимание родины озадачило меня, но зрелости моей в те годы не хватило для понимания Мишкиных слов. Позже, конечно, я, осознавший, каково это – любить землю и страну, давшую тебе кров, и терпеть долгую, а то и вечную, разлуку с ней, не раз вспоминал беседу эту и жалел, что никогда не смогу продолжить ее. Но что тогда, что теперь родина моя – это моя вера, и, видимо, потому каждое новое известие о перемене места я принимал со смирением, ведь оно вело меня к обещанной земле.
Мы ели жидкий суп из глубоких расписных тарелок, когда мой дядя вбежал, взмыленный, позабыв снять обувь при входе. Он тараторил заполошно и неразборчиво, но после того, как отец усадил его за стол рядом со мной, немного успокоился и начал свой рассказ заново. Оказывается, герр Барг, учитель Пеннер, старый Фрезе и еще несколько наших мужчин по поручению из
