израненную землю, когда на руины погибшего во зачатке города пришло письмо от герра Эппа. Он писал, что последний обоз из Ам Тракт движется нам навстречу, а вместе с ним и сам проповедник готов примкнуть к общине и возглавить наш дальнейший поход. Пока же он указал нам на Серабулак как на место, где мы сможем скрыться от преследования бухарцев и дождаться воссоединения с духовным отцом. Прежде письма герра Эппа утешали нас, давали надежду, усмиряли ропот уставших и ослабевших в дороге путников. Но это послание лишь вызвало множество вопросов. О каком продолжении пути смеем думать мы, тогда как земля под нами и есть та самая? Как быть с тем, что Господь по предсказанию проповедника вот-вот явится нам, а мы вынуждены бежать от бухарского вельможи, не имеющего права ни на эту землю, ни на свободу нашу? Почему именно Серабулак был избран для укрытия общины и как долго предстоит нам скрываться? И когда, наконец, он, отец самой мысли о путешествии в обещанную землю, присоединится к нам?
Не само письмо, но сомнения эти отняли последние силы, и вся община, как один человек, оставила труды и уснула, а наутро на истерзанной почве не нашлось уже ни деревца, ни камешка – как ветер, все унесли бухарцы.
Я был разбит. Мне кажется, что никогда более в жизни я не осознавал так болезненно телесность свою. Вся боль, накопленная за дни строительства и разрушения, теперь вернулась единой волной, и я не в силах был сдерживать слез. Это был худший из дней моих, сравнимый лишь с тем проклятым днем, когда я предал братьев и Господа, но до него еще многое следовало пережить мне и моему народу. Пока же нам оставалось ждать, и наука эта – ждать и надеяться, – так рано предложенная мне, только более и более распаляла душу, вынуждала во гневе обращать к небу молитвы не столько о благополучном окончании странствия, сколько о смирении и силах совладать с самим собой.
Глава 5
О домах и доме
Сколько раз Дуська уговаривала продать дачу. И понятно, что не нужна она больше, и больно глядеть на выстраданный дом, огород, на чашу бассейна, лежащую дном кверху, – Петя в этом году хотел выкопать яму и поставить сверху тепличку: «Не Дон, конечно, и не Волга, но хоть тут наплаваешься».
Когда в мае приезжала, многолетники, еще не успевшие полностью оправиться от снежной ноши, глядели пристально, кололи воспоминаниями, каждый своим.
Физалис высаживала в день, когда, вернувшись после рабочей недели, нашли решетку на окнах срезанной. Старый телевизор вынесли и кое-какой инвентарь, не жалко. Но Петя так разъярился, как редко с ним случалось. Пошел к председателю СНТ, вызвал милицию. К вечеру только вернулись к земле, успокоить сердце. Петя выкопал ямку и опустил в нее корни позабытого за суетой растения, а Марфа Дмитриевна полила землю нагретой на солнце водой.
Саженец миндального дерева Петя подарил на день рождения. Сирень цвела, и, казалось, слишком поздно теперь высаживать молодое растение. Но вот, прижилось. В этом году наконец-то порадовало первыми зелеными плодами. Вороны унесли их, что ли. Все, кроме одного, последнего. Когда обнаружила пропажу, расстроилась, снова заплакала, жаловалась в мыслях Петру о недолгой радости и скорой потере.
Смородина, сортовая крупная, начала вызревать, а рука не тянется попробовать, страшно. Запахи и вкусы теперь стали как ловушки. Не знаешь, когда принесет ветром знакомый аромат, и опять защиплет в носу, и опять покорят волю слезы, и работа не работа. Надо хотя бы маме собрать маленько, сестрам и Оксаниным девочкам.
Петр вообще любил все крупное и отборное. Ужасно удивительно было видеть, как он, до того даже хоккей смотревший без особого азарта, начал охотиться за семенами крупной картошки, моркови и помидоров, выраставших размером с человеческую голову. Дачные удачи свои он непременно фиксировал на пленочный «Кодак» и распечатывал в фотоателье лучшие кадры: «Для истории».
Все они сделали сами. Да, Петин брат Алеша приезжал помогать, да только изляпался в растворе. Оксанин муж, рукастый, конечно, но беспутный, выложил печку, охотно бывал здесь и по другим поводам, когда просили. Но в остальном – все сами. И как же обидно было, когда Дуська, приехавшая оценить построенный двухэтажный кирпичный дом, на полном серьезе спросила: «И сколько солдатиков согнали, чтобы этакую громадину уделать?» Зачем-то оправдываться начала, что, мол, нисколько, а она: «Уж мне-то не сочиняй! В новостях кругом генералы да полковники, как рабов, мальчишек возят из части на дачи. Уж понятно, что не на шашлыки!» А потом как к себе домой стала ездить. Звонит: «Чего малина? Поспела?» – И в ближайшие выходные только отвернешься, а она уже над кустами с ведром, не со своим. «Мусь, я верну, когда в другой раз приеду. Крыжовник же вот-вот пойдет».
Не жалко. Ни ведра, ни ягод, ничего. Дачу жалко. Понятно, что тяжело и хлопотно одной, и это еще полбеды. И что урожай теперь, кроме Дуськи и Милы, есть некому. И что сил все меньше, и все чаще странные думы между бесконечными рыданиями переходят во что-то иное. Все чаще не хочется вставать. Лежишь и временами в забытьи кажется, что уже день лежишь, и два, и месяц, и что, разрушая бетонные перекрытия многоэтажки, сквозь реечное дно кровати, сквозь матрас, сквозь тебя прорастают деревья, молодая трава, соленые щеки покрывает мох. Он впитывает слезы и растет, растекается по подушке мохнатым пятном. Если пошевелить пальцами, можно почувствовать на простыне его влажную мягкость. А потом мама достает тебя обратно криком, или песней, или скверным запахом, выталкивает, как из утробы, в мир, заставляет ходить, говорить, есть. И ты встаешь, стряхиваешь с себя звенящие спорами коробочки на бурых стебельках, остатки мшистого покоя.
И еще – голос, глухой, будто со дна реки. Марфа Дмитриевна, кажется, с самого рождения своего очень любила воду. Большую и подвижную, маленькую и стоячую, населенную мотылем и прочими мелкими существами, которые тоже не могли на суше. Плавать научилась, как говорила мама, раньше, чем пошла. Под боком Дон и любимое озеро Богатое, которое маленькой Мусе казалось целым морем. В школе до седьмого класса ходила в секцию, один раз даже получила медаль. Но с первыми прыщами стала жутко стесняться широких при таком невысоком росте плеч, которые все, кажется, считали своим долгом похвалить: «Ох, девка, хоть во соху запрягай!» Спорт бросила, будто от сложностей в учебе и скорых экзаменов. Мама только вздохнула, но уговаривать не стала. А тяга к воде так и осталась, и не было сил побороть ее. Нравилось нырять, опускаться ко дну и
