на найденный тут же, в руинах, табурет, налил похлебки. Оказалось, что старик не ел с того самого утра. В чем только душа держалась? Как младенец, он наполнял рот бульоном, но тот выливался на сальную бороду, выталкиваемый рыданием.
Нам пора было идти, а старик все сидел и смотрел умоляюще. Я начал оправдываться:
– Отец, я бы рад помочь. Но там плита, она почти целая, без техники никак.
Он замотал головой.
– Не-не. Это ясно, ясно, гражданин начальник. Но ведь невестка, внучата, младший сынок… Никого, ничего не нашли. Мне бы теперь хоть что-нибудь.
Я не понял сразу. Переспросил, чего же ему, в конце концов надо?
– Да вот хоть ручку его. В гроб положить. Хоть что-нибудь. – Дед зарыдал, втянул ртом воздух, поперхнулся бульоном, закашлялся. Я присел и, положив одну ладонь ему на грудь, принялся стучать по спине. Казалось, что под шерстяным пальто почти ничего нет. Но, дружок, если тело мало, разве от того меньше в нем человека? Я обернулся и кивнул прапорщику. Руку вместе с часами, продолжавшими тикать, передали отцу в детском гробу.
И никакой войны не надо, Муся, с таким хрупким миром. Хотя, конечно, не раз подбегали парни, в основном не по одному, стайками. Наполовину по-армянски, наполовину по-русски выкрикивали ругательства и байки про какую-то бомбу. Мы не обращали внимания, старшие разгоняли молодняк, грозили кулаками, и они разбегались, но потом снова собирались в воинственные кучки. Я эту бредовую версию о «подземных ядерных испытаниях» только потом узнал, в Горьком. Кому в голову пришло? Понятно, почему их так заводили наши кокарды. В гóре хоть где бы найти виноватого. И цемент не тот, и проект, и люди подлые воры и душегубы. И себя винили, и всех на свете. Одна земля права. Боялись ведь, но оставались. На драных креслах и диванах, в мороз у костров, но не уезжали. Не думаю, что это патриотизм, Муся. Наверное, это какое-то физиологическое чувство почвы.
Один христианский священник, каких много было в те дни в Ленинакане, рассказывал выжившим и сумевшим сохранить рассудок притчу об Иове. Знаешь эту историю? Она должна была, по-видимому, стать утешением для людей, потерявших семьи и все свое имущество. Многие, и правда, кивали в такт проповеди, вытирали благоговейные слезы. А я понять не мог, как обещание блага будущего может заменить целую утраченную жизнь. Может ли новая жена заставить забыть прошлую? Я ни за что бы тебя не забыл, потому что никто не сможет заменить тебя, никто не может быть тобой для меня. А иного я не желаю.
Ты, пожалуйста, услышь вот это, последнее, а все прочее не надо, не надо.
* * *
Аленка никогда не любила ковыряться в земле. Может, она и смогла бы увлечься этим занятием, не будь оно обязательным. Своей дачи у семьи Аленки не было, но зато каждое лето ее отправляли к троюродным братьям и сестрам в сад. Там было не так уж и паршиво: двухэтажный дом, несколько озер, лес. Но к этому всему прилагались участок с десятком яблонь и шеренгой ягодных кустов, огород и отдаленное картофельное поле, также обязательное для посещения. И во главе всего этого – Бабуля, мамина тетушка. Она заботилась о рано осиротевшей маме с самого детства, была очень внимательна ко всем своим внукам, никогда не забывала о днях рождения и значимых датах, а часто передавала подарки и вовсе без повода. Но Бабуля и к окружающим была столь же требовательна, как и к себе. Не терпела забывчивости, лени, неряшливости и имела твердое намерение приучить к труду всех, до кого дотянутся ее неутомимые руки.
Утро в саду начиналось с подъема и умывания в остывшей за ночь воде из громадной – вышиной с дом – бочки. Тут же дожидались не мытая с ужина посуда и сожаления о том, что лучше было бы еще вчера отскрести остатки макарон, чем теперь скрюченными от холода пальцами и содой пытаться хоть как-то привести в порядок и без того затянутые застарелым жиром тарелки и ложки. Горячая вода бывала здесь раз в неделю, на бане, и ту расходовали исключительно на мытье. А специальных моющих средств Бабуля не признавала: «Вся вода же в огород течет! Морковь же потом, как мыло, будет!»
Потом после нехитрого завтрака – яичницы или бутербродов – дети отправлялись выполнять поручения, распределенные Бабулей еще с вечера. В число регулярных повинностей входили прополка и полив грядок, собирание и казнь колорадского жука, сбор ягод и прочего урожая, а также уборка в доме и придомовых постройках. Кажется, ничего особенного. В деревне, где жила Аленкина бабушка по отцу – Валя, обязанности детей были куда шире и тяжелее. Но это же лето – законное время отдыха любого школьника! Солнце, жара, купаться хочется, за забором соседские сестрички стоят с полотенцами через плечо, зовут на озеро, а ты должна, обязана сказать, что пока не можешь, просишь подождать. Они смотрят сначала на оставшиеся три грядки, заросшие сорняками, потом на часы, а потом друг на друга и уходят, потому что «после двенадцати загорать вредно».
Да, сестры и братья, конечно, помогали. Бабуля была справедлива при раздаче заданий, и работу между собой дети делили поровну. Аленкину троюродную сестру звали тоже Аленкой, она была старше на четыре года, за что заслужила титул «Большая», и, кажется, абсолютно все знала о парнях и отношениях. Еще она круто готовила, даже суп, слушала самую модную музыку – каждый год самую модную музыку – и давно работала, как взрослая: помогала своей маме с продажей постельного белья на небольшом лотке-палатке в центре микрорайона. Аленка Большая и научила Аленку Обыкновенную всем огородным премудростям и даже подсказала, как можно начать получать удовольствие от рутинных заданий.
Но как ты ни старайся, если проштрафишься хотя бы один раз, Бабуля непременно расскажет об этом маме. И, что особенно обидно, вот только об этом и расскажет. Ни про килограммы выброшенных в компост сорняков, ни про сотни упругих личинок, втертых в землю возле дальнего огорода, ни про мерзкую мумию пескарика, обнаруженную во время уборки под комодом возле кошачьей миски. Отвратительную рыбину пришлось взять голыми руками и нести вниз, на первый этаж, к мусорному ведру, целых два лестничных пролета, но об этом и всех прочих заслугах мама не узнает, потому что расскажут ей только о том, как Аленка отказалась сегодня утром мыть пол в большой комнате. Хотя она и не отказывалась мыть его вовсе, а лишь предложила перенести это дело на завтра. Хотя предложение это было встречено Бабулей благосклонно и без возражений. Хотя Аленка уже несколько раз за прошедшие две недели мыла этот
