наблюдать за тем, как меняются чувства. Особенно звук. Голоса людей из-под воды слышатся невнятно, почти нереально. Еще, кажется, можно различить, чьи они: вот тетка зовет крестника, вот мама смеется, вот отец кашляет гулко. Но, кроме интонаций и внутреннего чутья, ничто не говорит тебе прямо о содержании сказанных на берегу фраз. Вот и теперь.
Еще в апреле, кажется, Марфа Дмитриевна услышала голос в первый раз. И не было вопроса, чей он. Будто бы пробиваясь сквозь толщу воды или вату, Петр говорил с ней. Долго потом отгоняла мысли, боясь душевного недуга, помешательства. Кто же позаботится о матери, если ее «положат»? На тот раз отбилась, и только прошлой ночью снова случилось это. Будто попытка прорваться в эфир. Будто ты говоришь по телефону, но вместо собеседника слышишь кого-то, кто в это время поднял трубку другого аппарата той же сети. Когда первая волна испуга отступила, Марфа Дмитриевна стала прислушиваться, но содержание этого монолога было никак не поймать. Только вибрация голоса, только ощущение спокойной беседы, рассказа, без надрыва и раны. Она доверилась голосу, успокоилась, уснула. И пробуждение ее было легким.
* * *
И радостно, и боязно, дружок, что ты теперь, кажется, иногда слышишь меня. Радостно – оттого, что мне тебя возвращают будто, дают новый канал связи. Но вряд ли это добрый знак. И если начистоту, привык я исповедоваться тебе, не предполагая, что мои слова доберутся до твоего сердца. Столько наговорил за эти месяцы, сколько за всю жизнь не рассказывал. Но все так же неясен мне повод ухода моего.
Тут же, как у войны: причина и повод. И причина – понятнее некуда: все мы смертны. Умер, потому что человек, потому что жив был. А повод? Повод, Муся, у каждого свой. Там он, где-то в воспоминаниях последних дней. Но тут, как с кассетой в изломанном магнитофоне. Пытаешься перемотать вперед, но звук только сильнее вязнет, и страшно, как бы не порвать пленку.
Славно, что ты ездишь на дачу, но жутко видеть, как ты с двумя полными ведрами наперевес обходишь бороны, подготовленные под картошку. Тяжко же. Хорошо хоть «крота» успел купить, а то все руки бы стерла о черенок лопаты.
Помнишь, мои руки, когда я вернулся из Армении? Из десяти пальцев только на двух были целые ногти. Остальные посинели, а на указательном осталось только чувствительное к любому касанию голое ложе.
Я тогда выдумал, что мне камень случайно упал на ладони. Мол, не удержали, он и свалился. Ты и за это меня заругала: вместо того чтобы командовать солдатами, сам полез под плиту. Но ты же видела новости. Сама пересказывала мне, какие ужасные кадры приходят из Ленинакана и Спитака. Говорила и плакала в трубку. А я сочинял, что это первые дни только, что снимают все одни и те же дома, что там, где работаем мы, нужна в основном инженерная помощь.
Мы прибыли утром третьего дня после. Простояли на дорогое в колонне таких же спешащих. Пропускали медицинские экипажи и редкие машины с поисковыми собаками-иностранками. Вообще заграничные спасатели были в приоритете. Мы – для массы, для оказания поддержки, изъявления воли и прочее. Так казалось в пути. На месте же ясно стало, что нет, не для массы. В городе, который мы в рассветных сумерках сперва приняли за каменистое плоскогорье, каждая пара рук была нужна. Вот и моя на что-то сгодилась.
Честно, сначала стоял среди кучи гробов, пустых и полных, водил руками, отдавал распоряжения. Солдатики копошились, возвращались с развалин в шинелях не защитного уже цвета, а серого от бесконечной пыли. И движение это казалось бессмысленным: камни не отвечали. Но в минуты тишины на выделенном нам участке мы сами безо всяких приборов услышали детский плач. Там, под камнями, неясно, насколько глубоко. Не дождавшись приказа о возобновлении работ, мальчишки бросились к месту, откуда, как нам казалось, шел звук. Тут не до субординации, Муся. Схватил лопату и начал, как рычагом, приподнимать куски перекрытий, но скоро сломал черенок, а без него инструмент бесполезен. Между тем бетонный слой общими усилиями стал тоньше, а звук громче. Наплевав на условности, голыми руками стал вцепляться в камни, отшвыривать их в сторону. Откуда только силы взялись? Не все куски поддавались легко, иные падали, едва получалось их приподнять. Я подставлял ногу.
Кажется, что много и много часов мы ворошили каменную свалку – остатки бывшего пятиэтажного дома. Как вдруг один из солдат, откинув очередной камень, провалился по колено в открывшуюся под ним полость. Когда сослуживцы оттащили его, из черной дыры на нас выпрыгнула кошка. Она пробежала, подняв облако пыли, к подножью руин и скрылась. Больше мы не слышали никаких звуков снизу, как ни старались, ни в этот день, ни в следующий, и так вплоть до седьмого дня, когда работа наша была окончена.
Если бы был у меня шанс перестать помнить всего-навсего один день из всей жизни, я выбрал бы любой из тех, что провел в Армении той зимой. Конечно, ты видела по телевизору, сколько гробов настрогал Союз для своих граждан. Море, целое море гробов. Но это просто коробки, Муся. Как для обуви или подарков, до тех пор, пока там не окажется тело. А тело там во всей своей сложной полноте оказывалось не так часто.
Помню старика. Пенсионер, седые волосы из ушей. Его сын отсыпался после ночной, пока он бегал за молоком с трехлитровой стеклянной банкой. Он держал меня за рукав, а у самого пальто в чем-то жирном. В рассеянности я отер его плечо, но пятно уже застарело, покрылось пылью. Старик посмотрел на меня, как на идиота, махнул рукой, говорит: «Да банка эта клятая, взлетела вверх и разбилась. Вот как есть подпрыгнула. И шут с ней. Пойдем же, пойдем!»
Он звал меня к тому участку развалин, где из-под плиты торчала восковая, будто совсем обескровленная рука с часами. «Идут! – удивлялся дед почти радостно. – Это мои еще часики, от отца достались, а я их на свадьбу подарил своему старшему». Вторые сутки он не давал мне покоя. Сначала требовал, чтобы мы немедленно достали останки из-под развалин. Но экскаватор тогда угнали на другой участок, а у нас еще была надежда обнаружить живых, поэтому я отмахивался от него, как от сварливой собачонки. На следующий день он уже не ругался. Тихо плакал в стороне, подходил изредка со своим «гражданин начальник», но я не сдавался. И только во время обеда, необходимого, но такого неуместного здесь, он зашел в нашу брезентовую палатку и, сняв шапку, кажется, на колени готов был упасть. Прапорщик Ильин подхватил его, усадил
