но и главы нашей общины.
Трудно было понять, что за беда случилась с ним, и совершено не ясно, чем облегчить его тяготы. Сначала я пытался отвлечь Альберта беседой, но он, кажется, не слушал, уперев глаза куда-то в воздух перед собой. Подолгу я сидел рядом с ним, а вконец отчаявшись, тряс за плечи, тыкал пальцем ему под ребра, щекотал, но и это не помогло. Он просто переменил положение, отвернувшись от меня всем телом, и продолжил сидеть так, не отвечая даже грубостью на мои откровенные издевательства.
Так я и оставил его, но будто бы неведомый недуг передался мне при касании. Я впервые ощутил это перед обедом, когда понял, что более не чувствую постоянно преследовавшего меня голода. Нет, тогда я не отказался от еды, но впервые не доел похлебку до конца. Мать тревожно осмотрела мою миску с остатками овощей и спросила, не болен ли я. Потом оказалось, что я не хочу играть в салки. Кажется, я вообще больше ничего не хотел. Я уселся на землю, опершись о борт телеги, и принялся сосредоточенно смотреть впереди себя, хотя перед глазами ничего интересного не было. Но окончательно я понял, что дела мои плохи, когда не ответил на озорное приветствие проходившей мимо Евы. Еще какое-то время она продолжала стоять, изучая мою фигуру, и взгляд ее менялся с любопытного на сосредоточенный. Прикрыв рот ладонью, как в безмолвном крике, она убежала.
Когда ко мне подошел отец, я тоже не двинулся с места. Он прихватил меня за шиворот, поднял, как котенка, и спросил, что я делаю здесь. Мне не хотелось отвечать, но я боялся, что отец по обыкновению своему рассердится, и я ответил: «Ничего». И тут же понял, что расчет мой оказался неверным: отец все равно рассвирепел. Он кричал, что мне должно быть стыдно, ведь я сын ремесленника, а сижу здесь с пустыми руками и делаю «ничего». Экономя слова, он рычал больше, чем говорил. Красная отцовская ладонь больше не держала меня, она нашаривала в специальном ларе резаки и стамески.
– Вот! – Он сунул мне охапку инструментов. – В мешке образец, материал в углу, сам выбери доску. Чтобы один-в-один сделал.
Конечно, я тут же сел изучать разделочную доску, которую отец накануне покрыл ажурной резьбой. Тут же подобрал подходящую голую болванку и начал размечать. К обеду следующего дня работа была начерно готова, а я был голоден, как бродячий пес.
Альберту же не становилось лучше. В последний раз, когда я проходил мимо его повозки, он уже не сидел, а лежал, обняв колени руками. Вот тогда я и решил провернуть с ним ту же штуку, что мой отец со мной. Приволок доску и все, что нужно, стал тормошить его, даже кричал, подражая отцовскому голосу. Я дергал его за воротник, пытался подсунуть доску под его бок, чтобы приподнять, под конец я даже плеснул водой ему в его открытые ледяные глаза, но он и лица не вытер. Я ревел, стоя в телеге в полный рост, когда появилась Ева. Она узнала о причине горя моего и, кажется, сразу все поняла. Я подал ей руку и помог взобраться на повозку к Альберту.
Своими крошечными ладошками она гладила слипшиеся от кожных выделений космы взрослого мужчины и словно успокаивала его. Но слова ее не были похожи на утешения. Наоборот, она просила его о помощи:
– Дядя Альберт, помоги нам, пожалуйста. Отец Адама не дает ему житья. Да! Пожалуйста, дорогой дядя Альберт, помоги готовить доски. Они должны быть гладкими. Это нетрудно, но очень долго. Да, Адам не успевает. Вот так.
Моя милая Ева, дочь плотника, водила ладонью Альберта с вложенным в нее рубанком по принесенной мною доске. И самое удивительное, что, когда она отпустила его, движение инструмента не остановилось. Оно продолжалось и потом, когда мы оставили моего друга наедине с работой. На следующий день и после я тайком носил ему доски и чурбаки, не думая о том, пригодятся ли они потом нам с отцом. В один из таких приходов в час после ужина я застал заплаканной скромную сестру Альберта. Она налетела на меня с объятьями и чуть не сбила с ног:
– Адам, милый, он поел!
С возвращением рассудка и власти над собственной душой мой друг, конечно, понял, что мы поступили с ним не вполне честно, но никогда ни словом не упрекал нас. А с прибытием в Серабулак последнего, пятого обоза с переселенцами во главе с одряхлевшим герром Эппом недуг будто бы сам отступился от нас.
Глава 6
О простых вещах
Дуська и Мила с Настенькой приехали к вечеру. Оксана с девочками уже, наверное, у себя дома, и хорошо. Хотя малодушия своего Марфа Дмитриевна наедине с собой немного стыдилась. Ей очевидным казалось, что соседи ничего, кроме дружбы, не предлагают и в ответ не требуют ничего более. Но все же спокойнее, когда сестрам нет повода пересуживать и попусту разоряться, предполагая за каждой посторонней улыбкой корыстное намерение.
Это все Дуська в основном, конечно. Мила, младшая и любимая, с детства была тихой и покладистой. Кажется, у пышной, как сдобная булочка, сестры никогда не было своих страстей. Скажет мама: «Будешь играть на домбре», и Мила играет, ходит, не пропуская, на уроки, выступает на отчетных концертах. А когда мама решила, что пора прекратить «дурью маяться» и начать готовиться к поступлению в институт, сестра без вопросов оставила инструмент и никогда больше не брала его в руки. Приехала в Горький к тетке, поступила без особых трудностей на выбранную мамой специальность, окончила и в назначенное время пришла в архитектурное бюро, где ее ждали какие-то очередные мамины знакомые. Так и работает там. Теплая, семейная, почти сразу после выпуска вышла замуж за сына теткиной подруги, с которым ее нарочно свели за одним из праздничных столов. Родила такую же воздушную и пухлую дочку Настеньку.
Марфа Дмитриевна, будучи старше Милы почти на десять лет, иногда укоряла мать за излишнюю опеку над младшей дочерью. Та только отмахивалась:
– Нечай, будь у нее своя воля, ей бы побоку было, говори я не говори.
И то правда: на Дуську любые просьбы и уверения действовали с точностью до наоборот. Так и отступила под напором житейской мудрости, невесть откуда взявшейся у мамы, еле окончившей четыре класса общеобразовательной школы.
Эта же мудрость объединяла сестер за плетеным столом в садике рядом с дедовским домом в Лисках. Там, под абрикосами, девочки с детства любили пить чай из глубоких блюдец, вышивать или плести из бисера. За этими общими занятиями Муся
