переставала болтать, Дуся расслабляла вечно сморщенный недовольный носик, а лицо Милы ненадолго посещало что-то похожее на одухотворенный интерес. Мама, к сорока годам имевшая порядочный избыточный вес, шатко выкатывалась из темной дыры сеней и неизменно цитировала Пушкина:
– Три девицы под окном…
Дальше она не знала, поэтому продолжала строку каждый раз на новый лад, и девочки хохотали.
И никаких сомнений не было у Марфы Дмитриевны в том, кому по ее смерти, теперь ставшей такой желанной, достанется все наследство. Никого роднее сестер не было у нее. И тем удивительнее звучала вчерашняя Дуськина просьба.
Она позвонила поздно, какая-то взвинченная. Скакала с мысли на мысль:
– Ну ты же знаешь, как мы с Милкой переживаем за тебя. Ага, вот только с ней говорила. Мне же опять счета пришли. Они бы мне лучше сказали, откуда чего брать, чтобы платить по ним. Ага. Она переживает, как же! Говорит: «Я за Мусю нашу так переживаю». Вся, говорит, извелась. Ага. Настя у ней по математике не успевать стала, надо репетитора, а это опять деньги, Мусь! Так вот чего: надо нам собраться. Мы же после похорон так втроем и не сидели. Как, помнишь, раньше-то. Песни попоем. Тьфу ты, да уж какие нынче песни. И с мамкой что-то делать пора. Решать надо, а как же? Я тебе так скажу: так жить нельзя!
Ничего не поняла из невнятного бормотания сестры, позвала на дачу. Когда на пятичасовом автобусе гости не приехали, сама удивилась своему облегченному вздоху. Принялась за бесконечные садовые дела. Но в начале седьмого, когда заканчивала поливать обезвоженную за день землю, калитка скрипнула:
– И чего ты, сестрица, не встречаешь гостей дорогих?
Пока думала, куда пристроить шланг, снимала перчатки и выходила навстречу гостям, Дуська деловито провела всю делегацию в дом. Когда Марфа Дмитриевна, досадуя на неоконченное дело, вошла в кухню-столовую на первом этаже, сестры и племянница уже водили челюстями, как овечье семейство.
– Чет я ниче не нашла у тебя путного, Мусь. Ребенок с дороги проголодался, а дать ей и нечего. – Дуська говорила через паузы, закусывая каждое слово огурцом.
Мила и Настенька тоже ели разложенные перед ними на тарелке овощи: огурцы, редис, репу. Рядом прямо на белой скатерти была рассыпана смородина. Марфа Дмитриевна собрала урожай для них и думала передать заранее запакованные ведерки по дороге домой. Но отчего-то ужасно обидно было смотреть теперь, как они хрустят и чавкают.
– Да как же. Вон, яиц целая решетка, только пожарить надо или сварить. – Марфа Дмитриевна изучала содержимое холодильника, ставшего будто чужим.
– Ой, ну это ты хозяйка, вот и хозяйничай. Еще я на чужой кухне не готовила! – Дуська раскинулась на единственном в кухне стуле с подлокотниками, на Петином стуле. – Че-то тут как-то неуютно. Ты бы салфеточки, что ли, постелила какие, полотенчики. А то как в сарае. И половик этот выкинь, сто лет в обед.
Половик из лоскутов, бывших когда-то пестрыми халатами, платьями и постельным бельем, связала мама. Когда привезли ее, страдающую диабетом, в старую горьковскую квартиру, она без остановки только и делала, что распускала на полосы куски ненужной ткани и собирала крючком из них круглые и тугие половички. Побольше – в ванную, поменьше – на табуретки. Когда комнаты переполнились рукоделием, она принялась одаривать соседей, и через несколько месяцев уже весь подъезд топтал бывшие простыни Марфы Дмитриевны. В обмен на коврики мама получала от озадаченных соседок ресурсы – мешки, полные пригодного для работы тряпья. Когда от подарков стали отказываться даже самые благодарные поклонники маминого рукоделия, она решила пойти продавать их на ближайший стихийный рынок. Но торговля на улице плохо совмещалась со строгой диабетической диетой и требовала сил, которых не осталось у тучной семидесятилетней женщины. Обнаружив в себе эту нечаянную слабость, мама долго плакала, запершись в своей спальне. Иногда Марфа Дмитриевна слышала, как она жалуется коту Мальчику на старость свою и ненужность.
Это Петя предложил. Он, молчун и бука, иногда таким оказывался чутким, что диву даешься. Сказал:
– Мама, я договорился через департамент. Муся теперь будет ваши коврики продавать в «Художественных промыслах». Ежемесячно вы будете получать все средства по факту продаж. Поняли, мама?
Она кивала, не веря. Но когда получила первую «зарплату», с еще большим усердием принялась вязать. И начался у нее бизнес. Все до копейки передавала зятю: «на домашнее хозяйство». А половички копились у снабженцев, на тогдашней Петиной работе, в потайном углу склада, пока при очередной инвентаризации их не вывезли вместе с отработанной упаковкой и прочим мусором.
Марфа Дмитриевна включила электроплитку, щедро смазала маслом сковороду. Яичница вышла желтая и глазастая. Пока гости справлялись с ней, свернула половичок, убрала в пакет. Нужно домой отвезти, постирать.
* * *
Всегда меня, Муся, удивляло твое трепетное отношение к вещам. Как одновременно можно любить шикарные вечерние платья и вот эти вот ковры? Вообще к кустарщине и рукоделию у меня с юности почти брезгливость. Мы, послевоенные дети, в перешитом и переношенном, в лучшем случае с братова плеча или отцовского зада, выросли. Тетка называла этот этап в жизни юноши мерзким словом: «заженихались». Мы заженихались и начали мечтать о своем и желательно фабричном. Военная форма во многом закрывала этот вопрос, причем бесплатно. И проще стало объяснять, почему носки, связанные сестрами из распущенного старого свитера, не ношу.
Сослуживцы, особенно те, что моложе, бывало, все-таки щеголяли кривыми варежками, одна другой больше, или шарфами нелепой расцветки. По уставу не положено, конечно, я и выговаривал, а они нет-нет да и опять напялят на себя эти несуразные рукоделия. Хорошо, что ты, дружок, никогда у меня этим не страдала.
Ты тоже любила все новое и красивое, в твоем понимании. И я в короткие свободные часы перед возвращением из командировок выискивал в универсамах и на рынках милые мелочи: фарфоровых куколок, узорчатые тарелочки, тонкие до прозрачности кофейные чашки с наперсток. Потом, глядя на более практичных сослуживцев, определенно знавших, чего хочет женщина, записал на бумажке размер твоей обуви, вложил под обложку партбилета, стал привозить импортные туфельки или сапожки. Ты всегда принимала подарки благодарно, разглядывала их с детским восторгом, а потом отправляла за стекло серванта или на антресоль: «До особого случая». Редкие вещи, в основном одежда и украшения, входили в твой обиход сразу, без ожидания подходящего повода, и я ужасно злился. Ты сводила брови, смотрела влажными глазами, угрожавшими близкой слезой:
– Но, Петь! Я же новые вещи люблю, как ты не понимаешь. А если я сейчас это надену, то оно же уже будет не новое!
Перед такой железобетонной логикой я был бессилен.
Теперь ты раздариваешь свои старые новые
