было прекрасно. У Аленки собралось довольно много денег, оставалось только хоть что-нибудь захотеть. И за этим дело не стало.
Возле почты, куда мама брала каждый месяц Аленку и Верочку, был маленький магазин со всякой всячиной. Сидеть в очереди среди пахнущих валерьянкой и пылью стариков было тошно, и девочки постоянно отпрашивались туда, в соседнюю дверь, к прилавкам с чудесами, где подолгу могли разглядывать пластмассовые игрушки, фигурки ангелочков из стекла, кошек из меха, выглядящих совсем, как настоящие. Там же были разложены часы и бусы, помады и лаки для ногтей всевозможных цветов, заводные челюсти, резиновые пауки, кружки со знаками зодиака, кулоны и кольца «кошачий глаз», календарики с тетями почти без одежды, ручки с пятью стержнями, ластики в форме арбуза и еще много чего такого, что и помыслить сложно.
Именно среди этих невиданных сокровищ Аленка, которой тогда почти исполнилось восемь, нашла предмет своей страстной одержимости – бриллиантовое колье. Да, конечно, едва ли оно было именно бриллиантовое, но блестело не хуже, чем украшения из кино про мушкетеров. Оно было разложено на черном бархатном муляже безголовой шеи как раз на уровне Аленкиного роста, отчего разглядывать его можно было, даже не поднимаясь на цыпочки. И каждый раз, когда мама звала сестер домой, закончив свои почтовые дела, уходить не хотелось. Рядом с этим великолепным колье, в отрыве от фантазии представлявшим собой всего-навсего ряд стеклянных страз в квадратных гнездах из мягкого серебристого металла, был ценник, и число на нем, хоть и было довольно длинным, не превышало размера сбережений из пакета. Для верности решено было вернуться домой, отсчитать нужную сумму и только потом, вечером, посвятить маму в грандиозные планы по приобретению прекраснейшей вещи на свете.
Никаких сомнений в том, что мама одобрит покупку, не было. Во-первых, Аленкина учеба в школе началась очень успешно и прошла почти без замечаний по поведению, если не брать в расчет тот случай, когда она отвлеклась и заигралась с гибким пластиковым карандашом. Во-вторых, кроме сопровождения в магазин, ничего более не требовалось. Деньги были. Ну и в-третьих, невозможно было отрицать великолепие бриллиантового колье. Только слепой мог решить, что эта вещь не самая лучшая из возможных. Наоборот, крайне странно, что уже целых три раза они с мамой успели сходить на почту, и за это время никто так и не купил это восхитительное украшение.
Едва дождавшись окончания ужина, Аленка решилась было объявить о своем сокровенном желании, но, как назло, в гости пришли тетя Маша и дядя Петя. Они обсуждали с мамой какие-то ужасно скучные дела, связанные с платой за квартиру, или что-то еще коммунальное. Аленка ходила туда-сюда, доставала и снова прятала свой пакет, но соседи все не уходили, а потом и вовсе согласились попить чаю. Тетя Маша, конечно, тут же принесла из своей квартиры вафельный торт, но сейчас Аленке было не до него. Терпения не осталось вовсе и, волоча за собой пакет с монетами и купюрами, Аленка ворвалась в кухню:
– Вот, мама! Я решила!
Кажется, дядя Петя тогда поперхнулся чаем, и мама принялась стучать по его защитного цвета спине. Закончив, она спросила:
– Что ты решила, доча?
Соседи тоже смотрели на нее с любопытством.
– Я решила, на что потрачу свои деньги. Я посчитала, здесь хватает. Точно. Даже еще останется. Там надо сто рублей, а у меня сто и еще почти десять раз по сто.
Аленка видела, как изменилось выражение лица дяди Пети. Сначала, поборов приступ кашля, он смотрел с интересом, потом чуть не засмеялся, а теперь опустил глаза вниз и словно чертил пальцем на скатерти невидимые знаки. Именно он нарушил повисшую ненадолго тишину:
– Дай-ка посмотреть, что у тебя там?
Аленка передала мешок, и сосед запустил в него ладонь, выудив пригоршню монеток. Разглядывал он их недолго, а потом тяжело, как показалось Аленке, вздохнув, посмотрел на маму. Она ответила рассеянно:
– Я уж и забыла про этот мешок, Петр Андреич. Играет она с ним и играет. Да и чего там, копейки…
В тот вечер Аленка узнала новое слово «деноминация» и научилась отличать серп и молот от двуглавого орла.
Великолепное колье так и не купили, отговорившись какой-то немыслимой ерундой. Вместо него мама подарила свою старую, но настоящую взрослую сумку и цепочку, похожую на золотую, но, конечно, не такую восхитительную.
Интермедия 7
Хива
Проповедник привез не только последних колонистов, решивших оставить поволжские поселения, он привез новость, важную и утешительную. Хива готова принять нас. В речи своей, все такой же пламенеющей, как и без малого три года назад, он говорил, что приглашение это и есть та самая открытая дверь к обещанной земле.
За долгое время, что мы не видели его, герр Эпп потерял последние волосы, и глаза его, вечно влажные и подвижные на высушенном лице, еще больше провалились, облеклись пеленою. Позже я понял, что старик почти полностью ослеп и едва отличал теперь свет от тени. Вечный спутник его – Ганс, мальчишка лет на пять младше меня, – всюду водил его за руку, помогал с трапезой, облачением и, как шептались взрослые, даже спал на топчане возле деревянной кровати проповедника, чтобы вовремя подставлять ночной горшок.
Не удивительно, что тогда не все готовы были самозабвенно следовать за ослабевшим пророком. Даже среди тех, кто прибыл в последнем, пятом обозе из Ам Тракт, не было духовного единства. Караван наших братьев непрестанно распадался на части, отстающих забывали посреди барханов, мало заботясь об их участи, впереди идущие арбы уезжали далеко, не оглядываясь. Говорили даже, хоть и сложно поверить в это, что, дабы скрасить унылый путь, некоторые мужчины прибегали к помощи водки и прочих дурманных зелий, спуская на них скудные свои сбережения.
Здесь, в нашем городе-убежище, где в пещерах мы наскоро обустроили школу и молельню, но так и не осмелились приступить к строительству домов, пусть даже временных, тоже не было единой мысли о том, как нам быть дальше. Кто-то считал, что мы обязаны вернуть себе Эбенезер, другие желали продолжить путешествие без определенного курса, надеясь на помощь Божию. Но остались среди нас и сторонники старого Эппа, которым немалую радость принесли его приезд и его речи. И я был среди них. Не столько потому, что сам безоговорочно верил пророчеству, нет. Я давно больше всего на свете хотел остановиться и вернуться к жизни, похожей на ту, что тянулась в степях под Покровском. Но я не мог противиться воле родителей и не решался даже просто заговаривать о возможности остаться.
Стоя под природными сводами пещеры, столетия назад созданной в
