вещи сестрам, а они воротят от них нос, потому что это больше не модно, такое давно не носят, а для этого они слишком старые.
Обидное слово «мещанство» никак не вязалось у меня со стремлением нашим наполнить свой первый постоянный дом мелочами, приносящими радость. Ну какие из нас мещане? В переездах из одного военного городка в другой мы каждый раз оставляли на старом месте кучу скарба «новым хозяевам». Да, и нам доставалось такое наследство при заселении в очередное общежитие. Но это все было не то. Закопченные сковороды, разделочные доски в порезах и следах чужой пищи, застиранное блеклое белье. Потому не жалко мне было денег ни на стеклянную фигурку балерины, ни на фаянсовый самовар, способный сравниться размерами с унитазом. Там, в Горьком, в новостройке, в свои почти что пятьдесят, мы только начали. И можно ли корить человека за его стремление к счастью, если это счастье для него – в самых простых вещах.
Но когда уже и стиральная машина появилась – автомат, и телевизоры, даже на кухне, и я счет потерял твоим бальным платьям и сервизам, которые не помещались больше в огромном, во всю стену серванте, тогда я впервые начал осознавать окончательно, что так ни разу не взлетел. Всю свою жизнь, без споров, деятельную и полную движения, я вечно учился, переучивался, учил других и многое умел даже. Но какого-то ощутимого блага, способного придать вес не моему заплечному мешку, а самому мне, так, кажется и не сотворил.
Тем временем век вышел на последнее десятилетие, и моей страны, полковником армии которой я был, не стало. Не стало и самой армии. Помню, как в декабре девяносто первого стоял над обрывом в парке имени Ленинского комсомола, смотрел вниз на жилые кварталы с недоумением ребенка, впервые узнавшего о смерти. Вот же они, те же дома, те же люди. Вон там виднеется труба хлебозавода, где все те же рабочие пекут точно такой же хлеб. Ничего не изменилось. Только страна стала меньше, сменила имя, как женщина после развода, и в голове у нее бардак такой, что, пытаясь ответить на твои вопросы, дружок, я и сам терялся.
Я не боялся остаться без работы или накоплений, которых, с нашей любовью к вещам, у нас было не так уж много. Я не переживал, что могу потерять служебную машину или землю в пригороде. Страшнее всего было, Муся, воображать начало новой гражданской войны здесь, возле нашего новенького, еще не полностью заселенного дома. Я воображал себе события начала уходящего века в пересчете на современное вооружение, с поправкой на технический прогресс и тот уровень беспомощности, которым этот прогресс наградил нас. Представлял черные окна домов без электричества, зимы в четырех кирпичных стенах без отопления. Где достанешь теперь хотя бы печку-прачку или примус? Перед сном на обратной стороне закрытых век видел наш микрорайон, разрушенный, как после землетрясения или бомбежки. Просыпался и обнимал тебя.
Я боялся войны. Расскажи мне об этом лет тридцать назад – не поверил бы. Тогда я верил в то, что дело мое нужное и важное, что выполнение даже рутинных задач имеет большое значение, и что в совокупности служебные дела мои помогут не только построить карьеру, но и осмысленно прожить жизнь с пользой для страны. Оказалось, что страна – величина переменная, а мне еще жить и умирать с тем, что я все это время плутал где-то, в сумерках не отличая смыслы от боевых задач, и потерялся вконец.
И если бы не твои руки, так бы и не выбрел из этой чащи.
* * *
В двенадцать лет собственность Аленки была невелика. Несколько книжек, деревянная шкатулка с фишками «Сейлор Мун», в которые она давно не играла, музыка: доставшиеся от Аленки Большой кассеты Бритни Спирс и группы «Пропаганда», а также коллекционные сборники каких-то стариков – подарки отца. Из полезного: крошечный перочинный ножик, колготки, десяток трусов, пуховик для зимы, сапоги и сандалии, две водолазки и одна нарядная кофта. Еще школьная форма, костюм для физры вкупе с ранцем и всем, что в него помещается, но это не в счет. И по мелочи: резинки для волос, старомодные бусы, колечко «Спаси и сохрани», гигиеническая помада, немножко с блестками. Все остальное – общее. Если по-честному, одежда и обувь тоже не в счет, потому что какая это собственность: вчера она на старшей сестре, сегодня на тебе, а завтра, глядишь, ее отдадут Верочке, как и многое-многое другое, с чем Аленке пришлось расстаться с появлением младшей сестры.
И понятно, что надо делиться, и стихи «Вовка – добрая душа» Аленка знала наизусть и по-настоящему любила. Но, блин! Одно дело, когда все изначально общее или поделено на равные части. Другое дело – отдавать то, что всегда было твоим, просто потому что «некрасиво быть жадиной». И отдавать не на время, а навсегда. Папа шутил про какой-то коммунизм, но, как обычно, не особо смешно. Аленка прятала купленные в ларьке карамельки, ела их тайком, после того как в комнате гасили свет, но до того, как выключали телевизор. Она мечтала, что, когда вырастет, купит себе все, что захочет, и ни с кем не станет делиться. Сбережений Аленка не делала: не с чего, да и боязно было после одного очень досадного случая.
Сколько себя помнит, а это примерно лет с трех, Аленка откладывала монетки, найденные на прогулке или полученные в подарок от соседей и родителей. Сначала копилкой служил старый носок, а когда его стало не хватать, пришлось попросить у мамы пакет, плотный, сначала прозрачный, но отчего-то пожелтевший со временем. Он хранился в надежном месте – на батарее отопления, напоминавшей по форме гармошку из тонких металлических пластин, перекрытую спереди звонким щитком. Со временем пакет все тяжелел, а Аленка иногда подолгу разбирала его содержимое, раскладывая денежки по цвету и размеру. Когда научилась считать, стала прибавлять к накопленной сумме новые поступления, сначала на корешке книжки про «Чудо-дерево», а потом – просто в уме. Со временем взрослые стали давать ей все больше и больше монеток, иногда выручка после одного похода в магазин с тетей Машей едва помещалась в ладошках. Потом Аленке стали просто так, без повода, дарить даже бумажные денежки. Когда ее спрашивали, на что она копит, Аленка отвечала, что на велосипед, потому что так же отвечала подружка со двора Любаша. Но на самом деле Аленка не хотела ни велосипед, ни «Денди», ей просто нравилось собирать денежки. Верочка тогда еще совсем ничего не смыслила и к рублям интереса не проявляла, что также помогало сохранять накопления при себе. И все
