бывших стартовых позициях. Ясное дело, что не о ракетах тоскую, а о себе тогда, молодом, едва начатом. И о первом доме нашем с тобой.
Да, согласен, так себе дом, дружок: шестиметровая комнатка в общежитии военного городка под Малином. И встречались мы там не так часто, как обычно хочется новобрачным. Я пропадал то на стартовой, то на РЛС[5] и сперва как должное принял желание твое продолжать работать в Москве. Правда-правда, мне очень правильным казалось, что у тебя есть желание трудиться самой, хотя к профессии работника торговли я относился не вполне серьезно. Мишка Павличенко взбаламутил меня. Нас тогда отправили в который раз за лето присмотреть за бойцами на станции наведения, пока они бурьян выкашивают. Вот он и подпустил шпильку, будто бы я, что тот лопух, без пригляда расту. Я даже не понял сперва, о чем он. А Павличенко сощурил глаза хитрющие, говорит:
– Тебе кто рубашку гладил?
А я сам ее гладил, и не трудно мне. Но обидно стало, что он мне указывает на такую ерунду. До конца дежурства с ним через губу разговаривал. А как прошла неделя, вернулся в комнатку нашу: тебя нет, а стол мыши загадили. Потому я в тот вечер так тебя и встретил. Потому и поссорились мы в первый раз. Дружок, мне самому теперь видеть мерзко, как я кричал на тебя, как прикрывался званием офицера, – смех один: офицер нашелся, лейтенант зеленый, – как попрекал тебя за безделье и запущенное хозяйство, тыкал в пример тетки своей и повторял, что должна, должна и должна настоящая офицерская жена своему мужу. И ты плакала. Я всю ночь слышал, как ты, отвернувшись к стене, всхлипывала, и ни на минуту не смог забыться, все слушал.
Теперь мне жаль, что тогда на долгие годы, вплоть до переезда нашего в Горький, ты оставила работу свою. И на коленях готов бы просить прощения, но какой в этом толк теперь? А тогда я нашел себе оправдание в устоявшемся порядке, в том, что теперь жизнь наша похожа на жизнь соседей и не вызывает больше насмешек. А Мишку Павличенко перевели потом с нашей «Кабарги» в соседнюю часть, больше я его и не видел.
И в том же коробе воспоминаний – мальчонка. Как зовут, не знаю, да и не знал никогда, он как раз в Мишкин взвод поступил незадолго до нашей с тобой первой ссоры. Тонкий такой мальчонка, кожа прозрачная, волосы кудрявые за время учебки уже отрасли маленько. Мне Павличенко показывал его на манер экспоната. Мол, смотри, этот вот. Я и запомнил. А что случилось-то?
Ничего, по сути, из ряда вон. Новобранец в АХО[6]. У них там свои обязанности, все больше подай, принеси, убери, сохрани и отвечай головой за порядок. Ну, как у всех, строевая и политучеба. Не пехтура, нет особой муштры над калашами со сборкой-разборкой. Но все равно, какой солдат без автомата? И в общем порядке этому кучерявому выдали все по форме, а он отчего-то начал артачиться, снабженцам все нервы поднял. Не хочет автомат брать – и все тут. Говорит: мне моя вера не позволяет. Вызывают Павличенко, решать что-то надо. Тот прибежал и давай толковать солдатику, что здесь, на полигоне, на РЛС и уж тем более в АХО никто его в людей стрелять не заставит. Автомат – просто вещь такая, атрибут, по уставу положено. Нет, уперся, не берет. Не знаю, что они потом с этим парнишкой решили, но я его с того дня запомнил. Эту тупую упорность его я никак понять не мог, поражался только, что вот, оказывается, и такое на свете бывает. Но еще сильнее он нас удивил потом.
Ребятам на Ближнем Востоке потребовалась поддержка Союза, и нам всем личным составом приказали записаться добровольцами. Раньше так постоянно делали, Муся. Для подъема патриотических настроений, для выражения позиции партии и для того, чтобы в региональной газете вышла статья о том, что военнослужащие такой-то части единогласно поддержали, изъявили волю и далее по тексту. Ну мы и записались. Понятно же, что никто нас вместе с нашими стационарными ракетными комплексами никуда не пошлет. Да и привыкли изъявлять волю. А на следующий день от генерала прилетел выговор прямо на голову Павличенко. Оказалось, что все, все хотят помочь союзной республике, кроме кудрявого солдатика. Втройне странно было оттого, что малый этот за год службы успел прослыть дисциплинированным и трудолюбивым, все поручения выполнял в лучшем виде и даже имел поощрения. Подошел я к Мишке в курилке, он только рукой машет: «И так и эдак ему объяснял, что просто бумажка, что никто его не заставит никого убивать. А он все одно: “Не подпишусь!”» Там же, в общем письме, сказано, что ниже перечисленные добровольцы «готовы жизнь отдать в борьбе с противником Советского народа» и «будут до последнего вздоха защищать рубежи Родины». Так и не подписал. Спрашиваю Павличенко: «Что делать будешь?» – «Да ничего», – говорит. И потом еще: «Нравится мне этот парень». Я удивился: с чего бы? А он: «Принципиальный потому что. И вера в нем есть какая-то».
Наверное, тогда-то я и начал пытать себя: а во мне есть ли какая-то вера?
* * *
Аленка была отличницей. В первые годы в школе она радовала родителей сплошными «солнышками» в прописях и самым большим в классе количеством «молодцов» – вырезанных из картона изображений «Киндер-Сюрприза», которые в конце четверти можно было обменять на одно, зато настоящее, шоколадное яйцо. А с пятого класса символы успеха стали еще более абстрактными, превратившись в «пятерки» в итоговом столбике на последней странице дневника. Действительно стараться приходилось только по наукам, называемым точными. Все остальное запоминалось на лету и как-то само собой выливалось в правильные ответы.
Мама хвалила за хорошие результаты, ругала за редкие промахи и все просила не зазнаваться. Но как можно избежать того, что давно уже и так случилось? Аленка не считала себя лучше всех, нет, она точно знала это, как таблицу умножения и полсотни мнемонических стишков с правилами русского языка. И никакие доказательства не требовались. Во-первых, мама, папа, дядя Петя и все его коллеги наперебой называли Аленку самой замечательной и неповторимой. Во-вторых, так оно и было. Ведь иначе бы не занять ей места в «Русском медвежонке», не выиграть плейер в городской олимпиаде по литературе и не получить за прочие достижения эту кучу грамот, которые, по уверениям учителей, наверняка обеспечат ей поступление в университет.
Случались и досадные провалы, связанные в основном с неудержимым желанием тянуть руку еще до того, как учитель успел задать вопрос полностью. Так, например, «Б»-класс в свое время узнал о существовании еще одного естественного спутника земли, именуемого «Союз-Аполлон», и о том, что «a
