Нет, не дотянул бы ты до весны, зря бы мучился…
— Заткнись, Тиби, — говорит мадам Клара, — ты пьян… Ничего тебе не сделают, — поворачивается она к Ипу. — Ничего не сделают. Какой с тебя спрос? Ты же слабоумный…
— Да, — говорит Ипу, — может, и так, не знаю… — Он оживился, со всеми чокается, только не со мной, даже не смотрит в тот угол, где я сижу. Лицом стал пунцов, как свекла. Господин Мелиуца побежал за вином.
— Бадя Тодор, бадя Тодор, дорогой мой… — плачет Маргарета.
— Называйте меня Ипу, — говорит Тодор. — Знаю, что так меня за глаза называете…
— А почему тебя прозвали Ипу? — спрашивает мадам Клара и протягивает ему большой кусок торта.
— Не знаю.
— Ипу, а что значит «Ипу»?
— Ничего. Потому и досадно, потому и терпеть не мог… Обзывали меня, поди, по-всякому, и дурно и скверно: то Прыщ, то Кукиш, то Жаба… А я не злился. Понял я, что опостылел им, что меня и в грош не ставят, а это по мне, когда люди не прячут мыслей. Но «Ипу»! Это ничего не значит, потому я и терпеть не мог, чтоб меня так называли.
Сунул в рот кусок торта, запил вином. И усмехнулся:
— Теперь на могиле одно только напишите: ИПУ… Да чтоб хороша была могила…
— Ипу, дорогой. — Отец Иоанн встал во весь рост, покачнулся, как тополь, едва устоял. — У тебя будет наилучшее в селе надгробие. Целый памятник мраморный, да поможет нам бог…
— Большой белый крест… — начала Маргарета.
— Черный, — веско сказал доктор. — Черный мрамор самый дорогой.
— …Трехметровой высоты… Золотыми буквами будет выбито… чего бы ты хотел, Ипу? — Маргарета подсаживается к нему, берет его руку и проводит ею по своему тугому животу: — Слышишь его? Он тебе будет цветы приносить, каждый день… И ты будешь радоваться.
— А на памятнике… мы выпишем скульптора из города, чтоб изобразил тебя…
— Каким я был в молодости! — говорит Ипу и бьет бокалом об стол. Ножка ломается.
— Пустяки, пустяки, — говорит Маргарета, — дайте ему другой… Вино доброе, не тяжелит, от него не болит голова, я за него уйму денег отдала.
— А кругом — позолоченная ограда, — говорит отец Иоанн.
— Да, это дело, — кивает Ипу. — Чтоб козы на могилу не лезли.
— Чертовы козы, все кладбище испоганили, — говорит мадам Клара.
— Я вам не верю, — неожиданно заявляет Ипу… — Не верю, но это хорошо, что вы так говорите…
— Ипу! Ты меня обижаешь! — нахмурился отец Иоанн. Теперь и он побагровел, губы у него налились кровью, синея. — Ты меня обижаешь, так и знай!
Ипу все покачивает головой, отрешенно улыбается.
— Ладно, — твердо говорит поп. — Господин нотариус, ты здесь… Бери бумагу и пиши: протокол…
Нотариус пишет все, что ему диктует отец Иоанн: каким будет памятник, скольких метров в высоту. Барельеф Тодора, молодого. Пониже — золотыми буквами: ИПУ. Железная ограда, витая, позолоченная. Цветы. Лилии, сирень и незабудки.
С бумажного листа, из тех мелких округлых букв, которыми так гордится нотариус Мелиуца, вырастает посреди стола памятник: ива с серебряными листьями, ива, под которой мы вдвоем поймали большого сома, — та ива простирала над ним свой свежие сережки. Бадя Тодор встал со стаканом в руке. Ему нравится памятник, он склоняется к мраморному кресту, к своему лицу, каким оно было в молодости:
— Большая мне честь от вас, господа… Ни на что я не был годен за всю жизнь… Потому что на земле не работал. А не работал потому, что земли не имел. Что я… я все с рыбой, глядишь, грош перепадет, но не за деньги, а для души сидел я на берегу Теуза.
— Если хочешь, Ипу, мы и удочки с тобой положим, — говорит Маргарета.
— Грех будет, — отвечает Ипу, — мы не язычники.
— А я что-то проголодалась, — говорит мадам Клара, — давайте отведаем индюшки, холодная она вкусней, особенно грудинка…
Угостили сперва Ипу, некоторое время ели молча.
— То есть… как это будет? — спрашивает ни с того ни с сего Ипу с полным ртом.
— Что, что будет? Когда? — удивляется священник.
— Когда тебя убивают.
— А, — говорит доктор, — ерунда. Во-первых, не больно. Укол и тот больней. Раз — и готово… Словно вдруг засыпаешь, вконец утомленный… Совсем не больно.
— Ну да, болтайте! — обижается Ипу. — Будто мы не знаем…
Он облокотился на стол, опустил тяжелый подбородок в узловатые ладони.
— Еще как знаем, прости нас, боже. В девятьсот семнадцатом под Добердо, когда шли фронтом по Италии… поймали наши одного, какого-то словака. Перебежал он к итальянцам, сошелся с ними, воевал против нас. Видать, ему у нас не сгодилось, или еще что. Попался, значит. За измену, сами понимаете, засудили и приговорили к смерти. Утречком… пасмурно было, только в одном месте небо проглядывало, как лоскуток… Нас вывели еще засветло. Стоим, значит, в строю, как положено, и того словака доставили… Двое его держали под мышки, затылок у него выстриженный, чтоб, значит, веревка лучше шла… Подсадили его на кухонный табурет, и палач ногой вышиб у него табурет из-под ног… И он, бедный словак, больно долго мучился, из носу текло, и пена на губах, и глаза кровью налились… и колотил воздух ногами, все тянулся достать до земли хоть носком ботинка, и язык вывалился до самой груди… И долго он так мучился, и ветер его туда-сюда поворачивал, так что не говорите, что это легко.
— Постой, — обиделся доктор, — никто тебя вешать не собирается! Тебя, брат, застрелят.
— А, — спохватился Ипу. — Это другое дело… Свинец, он быстрый. Только чтоб точно попали. Чтоб не жалели, а то если руки дрогнут…
Помолчал, успокаиваясь.
— Вы́ меня будете отпевать, господин священник?
— Хочешь другого священника? Меня б это огорчило, — сокрушается мой зять.
— Нет, боже сохрани, но, может, вам некогда…
— Как у тебя язык поворачивается, Ипу?.. Все село будет, люди из соседних сел, все тебя величать будем за твой подвиг.
— И войска! Наши войска! — подскочил Мелиуца, которому не сиделось на месте. — Через несколько дней они будут здесь!
— Это будет красивая служба, каких не бывало!
— Поглядим, — говорит Ипу.
— Как то есть «поглядим»? Прости меня, боже, — засмеялась Маргарета, — ведь ты…
— Говорю, поглядим. Хочу сейчас попробовать. Загодя.
— Никак нельзя! — вскрикнул мой зять. — Это святотатство!
Маргарета под столом ущипнула его за ногу.
— Добро, — говорит поп. — Пойдем в церковь… Ипу, ты иди вперед, открой и зажги свечи.
12
Все свечи горят. Ипу лежит на катафалке, обтянутом черным. Маргарета накрыла его под самый подбородок трехцветным полотнищем флага и преклонила колена у его ног. Доктор, Мелиуца и мадам Клара стоят ошую, потому что у них
