а то, тык-мык, глядишь, пять часов стукнет, придут немцы и поволокут вас, — улыбнулся в сторону Ипу.
Они забыли! Впервые в жизни случилось им пережить то, что со мной случается на каждом шагу: они пережили воображаемое теперь и наперед, и, значит, будущее — смерть Ипу — стало для них прошлым. Потому забыли. Ипу разбудил их, и я уверен, что каждый из них взмок от ужаса. Глаза как луковицы, руки дрожат.
— Многих лет и здоровья, — говорит нотариус и давится вином.
— Земли, — говорит Ипу, — доброй землицы. И по актам. Знаем, что господин нотариус носит при себе печати, он без сургуча и печатей шагу не сделает.
Отец Иоанн дергает Маргарету за руку, силком усаживает рядом с собой, у обоих вздрагивают подбородки.
— Для жены моей, значит, для Флори. Десятину в Косалэу. От святого отца.
— Да, — говорит мой зять.
— Это лучшая наша земля! Ото всего отказывались, чтоб купить ее… — жалуется моя сестрица. — С таким трудом, с такими лишениями…
— Заткнись, — говорит отец Иоанн. — Господин Мелиуца, составляй акт.
Мадам Клара поспешно освобождает место на столе (знаю: надеется задобрить Ипу перед тем, как настанет их черед), приносит чернильницу, ручку.
— Не закапай скатерть, — скулит Маргарета.
— Дарственный акт, на веки вечные! — диктует Ипу.
Господин Мелиуца строчит, затем повторяет вслух написанное, поп скрепляет акт своей подписью, нотариус прикладывает печать.
— Так, — говорит Ипу, — теперь господин доктор…
— Нет у нас земли, — почти весело вскакивает доктор.
— Деньги, — говорит Ипу. — Двадцать пять тысяч лей.
— Откуда столько! Дочка в гимназии, стоит уйму…
— Не жмитесь! — возмущается отец Иоанн. — Он за нас жизнь кладет и…
Нотариус составляет следующий акт. Закончив, поднимает умильные, как у побитой собаки, глаза. Если б увидел его Буффало Билл, дал бы ему носком сапога пониже спины.
— Для двоюродного братца моего, Иоаникие, господин нотариус… Полдесятины…
— То есть как? От него полдесятины, а от нас… — изумляется Маргарета, но Ипу обрывает ее:
— У двоюродного брата Иоаникие уже есть полдесятины, а господин нотариус весь вечер подливал мне вино.
— Место? — спрашивает нотариус.
— Много у вас мест, — смеется Ипу. — В Разаде.
Готово.
Теперь все закончено. Старик собирает бумаги, проводит каждую перед глазами (умеет читать или нет — не знаю), кланяется до земли, каждому отвешивает поклон:
— Счастливо оставаться, помоги вам бог, а мне да простит господь все вольные и невольные прегрешения. Пойду, через полчаса вернусь, сдадите меня в их руки.
Тогда я поднимаюсь на ноги, тянусь, расту, волосы мои метут потолок, конца мне не видно. Только глаза остаются где-то внизу, у самой земли, круглой и голубой. Но Ипу бросается ко мне как безумный, хватает за плечо, мнет так, что кости трещат. Орет вне себя:
— И ты! Что ты здесь делаешь? Это не для глаз младенца! Не для ушей младенца!
— Бадя Тодор, — говорю я очень тихо и не узнаю своего голоса, не понимаю, откуда берется в нем такая тайная сила и власть. Ипу понимает, лицо его проясняется, влажные глаза смеются.
— Да, — говорит. — В последний раз.
Садится на стул, кладет руки на колени. Я тоже, как он. Никто ничего не понимает, но никто ничего делать не смеет. Теперь за одно только слово я любого уложу наземь с пулей между глаз. Боятся, пальцы холодеют, застыли, как в жестяных рубахах.
— Ты — Наполеон, император французов, и говоришь…
— Я же Царь, — говорит Ипу, смешавшись, будто и он испуган.
— К черту Царя! — кричу изо всех сил. — Черт бы его побрал со всеми потрохами… Кто знает его? Кто еще помнит того несчастного, паршивого царя? А Наполеона — все, вся Европа, теперь и во веки веков… Ты — Наполеон Бонапарт и говоришь: «Я громил вас, когда хотел и где хотел, во всех сражениях! Ваши знамена валялись в пыли у моих ног! Аустерлиц! Йена! Маренго! Ваграм! Эйлау! Вас обращала в бегство моя артиллерия под командой Даву! Вас преследовала моя кавалерия во главе с Мюратом! Теперь вы собрались, немощные, со всей земли, но имя мое сверкает над временами в сердце французского народа, который я так любил!»
— Да, — говорит Ипу, — так говорю.
И до того, как я успел пошевельнуться, ловко нагнулся, поцеловал мне руки, потом повернулся спиной и вышел как тень. За ним гаснут лампы, одна за другой.
14
Все сбились на кухне, толкаются, как продрогшие овцы. Часы латунным маятником отбивают секунды, рассекают их на две равные части. Пять без четверти. Утро сырое, смятое, как мокрая промокашка. Серые куры купаются в холодной пыли; в мире лютый холод, струи воды стекают по стенам кухни к нам под ноги. Адина куда-то вышла, остальные мертвы, я давно ушел, блуждаю под серым небом, слушаю свою водянистую кровь и те обрывки пряжи, которые привык называть «мыслями». Часы стучат, стучат, стучат, стучат. Маргарета, которая сидела на коленях у мужа, встает.
— Мы болваны, идиоты. Он посмеялся над нами, взял акты и… ищи ветра в поле! Теперь поймай… И не идет! — тонко кричит она.
Тогда произошло нечто неожиданное: отец Иоанн вскочил козлом, схватил ее за волосы, ударил кулаком в грудь, по губам. Застигнутая врасплох, она упала на колени. Я увидел, как побежали стрелки на ее шелковых чулках, словно лучи по разбитому окну. На миг застыла она так, на коленях, защищая лицо руками. Будь она трижды подлой, но как-никак она принадлежит к нашему роду, а в нашем роду никто не стерпит, чтоб его били и топтали ногами.
В следующий миг она выпрямилась пружиной — вылезли из орбит глаза, чулки отстегнулись и сползли, словно сухая тонкая кожа, — дернула попа за бороду, стукнула его головой об стол, потом кинулась к тому буфету, в котором «блюда, тарелки глубокие, мелкие, блюдца», схватила старинную медную ступку и швырнула изо всей силы в грудь моего зятя. Тот икнул, губы лопнули, и кровь облегченно хлынула на воротник рясы.
— Ты на меня руки не поднимай, идиот! Не поднимай! Не поднимай! Ни на что ты не годишься, олух царя небесного! Задаешься, что я за тебя пошла? Потому как бедной была? Теперь пускаешь по ветру добро, что я своими руками собрала, даже чулок нет… Мои чулки, — всхлипнула она и потянула их вверх, пристегнула, бесстыдно заголив ноги. — Погоди, выйдет брат из тюрьмы, тебя на каторге сгною!.. Вместо того чтобы как следует… ты суешь меня под одеяло и поешь мне «Святую младость» и плачешь! Как ты посмел, как ты руку поднял на меня, что я такого сказала? Провел вас всех дурачок, посмешище села, дали ему лучшую землю,
