и теперь еще нас расстреляют, и все потому, что не хотела я лечь с ним, с немцем, да я и хотела бы, потому что обмирала с головы до пят, когда он только глядел на меня, а ты руку поднимаешь, ничтожество, глиста!
— Уважаемая попадья, — говорит доктор, держась поодаль, — уважаемая попадья…
— Пошел ты к… матери, пьянчуга! Чего он дерется? Что я такого сказала?
Адина появляется в дверном проеме, она посинела от бессонной ночи, поеживается.
— Идет Ипу-у-у, — кричит она, — идет со всем семейством, а еще господин жандармский вахмистр за ними…
Часы отбивают пять часов, потом, исполнив долг, останавливаются, умирают, падают со стены и разлетаются на куски. Высыпаем во двор.
Бадя Тодор свежевыбрит, вымыт, надел старую форму К унд К[13], которую мне никогда не показывал, она ему узка, живот выпирает. Ноги в постолах и новых обмотках из полотенец. За ним Флоря, жена его, держа за руки Катицу, кретинку, которая раскачивается, как утка, обе в черном, а позади в праздничной одежде бледный и потерянный Иоаникие, двоюродный брат Ипу.
Вокруг них кружится, хохоча как полоумный, господин вахмистр Гочман: он пьян в стельку, на кителе его пришиты серп и молот, вырезанные из красного сукна. Ипу с семейством ступают медленно, чинно, Фогмегая держит в руке тонкую свечу из пчелиного воска, а вахмистр пустился в пляс, приседая.
— Святой отец! Господа-а! И да-амы-ы!.. Ушли немцы из села-а! Ушли-и! Этой ночью!
— Врешь, — говорит Ипу. — Как им уйти, коли суд не свершили?
— Ушли-и-и, скатертью дорожка! Идут наши и идут товарищи!
— Господи боже, господи боже, — говорит отец Иоанн и преклоняет колени посреди двора, — спасибо тебе, господи, спасибо за сие благодеяние, каковое не заслужили, ибо мы черви земли…
— Видишь, Нелу, видишь, — подошла к нему Маргарета и взбила воздушными пальцами волосы на его макушке, — видишь, говорила я, что не надо так сокрушаться, столько денег тратить… Говорила же я, подтверди, что говорила… а ты бьешь меня на людях, и я… вынуждаешь меня говорить слова, в которые — ты прекрасно знаешь — я не верю, но, как бы то ни было, есть у меня женская гордость и достоинство учительницы…
— Ушли-и-и! — взревел Гочман, подбросив замасленную фуражку под небеса. — Ни одного не осталось!
— Вот настоящее чудо, — говорит господин нотариус. — А мы, как дураки…
15
Тогда Ипу зарыдал.
Сначала невольно, еле слышно заскулил, потом слезы хлынули по красным щекам, как бы сдирая с них кору… Стал кусать кулаки, суя их в рот, рыдание прорвалось, как предсмертный хрип из бездны. Затопал ногами, бил землю на месте. Бабка Фогмегая со свечкой в руке удивленно и насмешливо глядела на него. Катица дважды вскрикнула, как наседка; рыдания так участились, что Ипу подавился, не мог дышать, голова разбухала, как красный шар, слезы потекли по рукам, по жесткой холщовой рубахе, капли падали наземь, а земля их не принимала, была сыта… Ипу, как бы захлестнутый волнами, отбивался растопыренными пальцами, но слезы застилали ему лицо мокрой паутиной…
Отец Иоанн недоуменно уставился на него. Маргарета, сжалившись, подошла к нему, положила руку на плечо: «Ты спасся, бадя Тодор, возблагодари Иисуса, что услышал он наши молитвы». Господин Гочман пояснял всем: «Нализался, скотина, крепко нализался, от него разит»; мадам Клара зевнула, утро было зябкое, и тело ее жаждало острой, как перец, прохлады, доктор и его жена положили руки на плечо Адины.
Тогда я приговорил их всех к смерти.
Фэнуш Нягу
ЗАБРОШЕННАЯ СТОРОЖКА
Перевод с румынского Татьяны Ивановой.
В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году, после окончания университета, я был назначен учителем румынского языка в село, затерявшееся на равнине Бэрэгана. По вполне понятным причинам в этом рассказе я не буду упоминать его настоящего названия; назову его Тихое Озеро. Итак, однажды вечером в конце августа я прибыл к месту моего назначения.
Узнав о моем приезде, преподавательский состав Тихого Озера отправил одного из учителей встречать меня на вокзале, и не успел я ступить на перрон, освещенный подслеповатым фонарем, вроде тех, что мастерят детишки из полых арбузов, как услышал крик:
— Учитель Чернат! Кто здесь учитель Чернат? Пожалуйте сюда!
— Я, — вырвалось у меня, и я двинулся к колодцу, откуда доносился голос.
Встречавший меня оказался там. Он прибыл на двуколке и теперь пытался дотянуться до поводьев, упавших между ног лошади. Над колодцем, щелкая, точно клюв аиста, вращалась деревянная вертушка.
— Я Чернат, — повторил я, подходя совсем вплотную.
— Очень приятно, — сказал учитель. — Санду Букур меня зовут. Извините, не помог вам с багажом: лошадь уж больно норовистая, стоит отойти от нее, она тут же — раз! — на землю. У нее стерта холка, хомут уделали эти кретины так, что шов ей и натер холку, вот она чуть что и валится. Ну, кладите сундук сзади и садитесь. А пальто и плащ можно держать на коленях.
Это был высокий худенький молодой человек с тонкой полоской усов под острым носом. Говорил он со мной так, словно бы я и сам прекрасно все знал, знал, например, что сбрую лошади «уделали» настоящие кретины. Я кивал, поддакивал и тем временем с любопытством за ним наблюдал. На нем была желтая футболка с красным воротом и манжетами и такие широкие, присборенные брюки, что казалось, будто на каждой ноге у него по юбке.
— Ну вот и вожжи, — сказал он немного погодя. — Посмотрим теперь, уважаемый Черкез, на что ты способен! — Он вывел лошадь на дорогу и прыгнул на подушку по левую руку от меня.
Я поворотился к нему и сказал, что начальник учебного отдела просит учителей Тихого Озера снять архив с чердака школы.
— Говорит, чтобы прямо сегодня, — настаивал я, — а то завтра может нагрянуть инспекция из районной пожарной охраны.
— Да? — рассмеялся Букур. — Он просто круглый болван — это я вам точно говорю!
Он извлек кнут с кожаным кнутовищем и хлестнул лошадь.
— Но, но, Черкез, рысью, рысью! Да нет, я ничего против него не имею, он хороший парень, но иногда превращается в круглого болвана. У нас на чердаке одни совы. Чего вы смеетесь?
— Над начальником, — ответил я. — Он сказал мне, что я хороший парень. К чему бы это? Как-то странно. Когда стали прощаться, похлопал меня по плечу и говорит: «А знаешь, ты мне нравишься. Потому я и стал звать тебя на «ты». И разрешаю тебе, когда мы тет-а-тет, звать меня по имени — я не обижусь. Конечно, если нет посторонних».
— Банный лист! — подхватил Букур. И переменившимся, злым
