голосом добавил: — До того, бывает, разберет его к кому-нибудь любовь, стиснет в объятиях — не знаешь, как отделаться от его любви-то.
Я с удивлением заметил, что разговор рассердил его, и переменил тему.
— Расскажите мне про ваше село. Какое оно, Тихое Озеро? Название красивое. Мне нравится. Я слышал, оно электрифицировано и будто скоро войдет в строй радиостанция.
— Оно как овчарня без собак, — произнес Букур и тут же, наклонившись вперед, крикнул:
— А ну, давай, пошел, Черкез, заснул ты, что ли?!
Я оставил его в покое и перевел взгляд на жнивье по обеим сторонам дороги, заросшее щетинником. У виноградника под белыми акациями в ночной мгле какой-то человек пытался поймать коня, который не вернулся домой. Конь, испуганный неведомо чем, не давался, и человек подзывал его посвистом, подставлял ему перевернутую вверх донышком шляпу, делая вид, будто она полна зерна.
Потом жнивье скрылось из виду, и дорога побежала, стиснутая, как стенами, двумя рядами акаций. Когда мы вновь вырвались на простор, я обнаружил, что село рядом. Впереди почти белая от лунного света высилась церковная колокольня. Вскоре мы уже ехали по освещенной фонарями большой улице, обсаженной по обе стороны тополями. Нас с гиканьем встречали парни, высыпавшие к заборам — хороводиться с девчатами.
— Ну погодите, вы у меня дождетесь! — пригрозил Букур. — Нет на вас угомона! — И он сердито хлестнул лошадь.
Когда подъехали к школе, Букур передал двуколку человеку, который, покуривая, ждал у мостков, и мы вошли в дом, где жили учителя. Там в ожидании нашего приезда собралось человек семь-восемь.
— А вот и наш новый апостол, — сказал Букур, подталкивая меня сзади.
Растерявшись, я остановился посреди комнаты, не выпуская из рук багажа.
— Теперь, девушки, — обратился он к трем молодым девицам, что сидели на кровати и у стены, увешанной картинами — очевидно, произведения учеников старших классов, — теперь, девушки, надеюсь, вы успокоились. Как видите, он не хромой, не кривой и не горбатый. Имейте в виду, — повернулся ко мне Букур, — с самого обеда, с тех пор как нам позвонили из отдела, что вы едете, и вот до этой самой минуты девушки наши сидели как на угольях. «Как ты думаешь, какой он? Может, даст бог, и к нам приедет хороший парень!» На «ты» они вас сразу не назовут, как мой братец — ведь этот умник начальник мне братом доводится, — но что будет твориться с завтрашнего дня, за это я не отвечаю!
— Простите меня, пожалуйста, — пробормотал я краснея, — я не знал…
— Да бросьте, — произнес он великодушно. — Пойдите умойтесь, а потом пообедаем.
За обедом меня посадили во главе стола, рядом с директоршей.
— Она у нас одинокая, — разъяснил Букур. — А вы новенький, кто знает, может, и придетесь ей по сердцу.
Я чувствовал себя очень неуютно — как бывает, когда попадаешь в чужую компанию, — не решался глядеть на трех девушек: директора, секретаршу и учительницу, а с мужчинами, которые развалились на стульях вокруг красиво накрытого длинного стола, был предельно обходителен и поддакивал им во всем.
Кроме тех, кого я уже упомянул, в комнате находились: учитель математики — плешивый старикашка в темных, как у слепого, очках на крючковатом носу (в молодости был он бродячим актером, играл роль коммивояжера в какой-то заурядной пьесе, пристрастился к театральным костюмам и с тех пор всегда одевался одинаково — в черную пару, белую рубашку с целлулоидным воротничком, котелок, солнечные очки, а в руках держал палку с серебряным набалдашником); учитель средних лет, то и дело поворачивавшийся к директорше с извинениями, что не смог привести жену, так как было не с кем оставить ребенка; еще один учитель — молодой, низенький, коренастый Дан Темэрашу, хозяин комнаты, — обнимал за талию секретаршу, подстриженную под мальчишку, у секретарши были большие зеленые глаза — таких глаз я отродясь не видел. Звали ее Петрина. И наконец, студент политехнического института, приехавший на каникулы. Представляя, Букур назвал его «женишком», потому что в течение трех лет на каждые каникулы он объявлял друзьям, что помолвлен с Нуцей, учительницей физкультуры, здоровенной девицей с вытравленными перекисью волосами, шепелявой и широкогрудой, прозванной коллегами, как я узнал позже, Тень Святой. Нуца жила в квартире у директорши Лилики Доброджану, девушки двадцати пяти лет, высокой, худощавой, с маленьким круглым лицом и широко расставленными, как у японки, глазами. Существовало два претендента на руку директорши, но ей ни один не нравился, и, чтобы их не огорчать, она говорила им, что решила никогда не выходить замуж.
— Ты что ж это, милая барышня, решила остаться монашкой? — негодовали сваты.
— Может, и так, — смеялась Лилика.
И уязвленные сваты прозвали ее Святой: «Слышь, кума, наша-то барышня говорит, мол, не нужен мне муж, уйду я в скит Рэдешешть, чтоб писали с меня иконы». Так к ней и прилипло — Святая.
Нуцу, поскольку они были неразлучными подругами, прозвали Тень Святой.
Первую рюмку выпили в честь моего приезда. Выпив глоток, учитель математики отвесил глубокий поклон всему собранию и сказал, что удаляется, потому что у него болит живот, он на диете и не хочет портить нам удовольствие. Но Букур вскочил с места, схватил его за руку, умоляя не уходить, не исполнив знаменитый монолог Гамлета. Он добавил, что сразу поведал мне о таланте, которым славен их край, и что я буду счастлив познакомиться с этим талантом.
— В следующий раз, друг мой, — очень серьезно, с поклоном отозвался старец. — Мне плохо, я иду принимать лекарство. В другой же раз — с удовольствием.
— Жаль! — вздохнул искренне опечаленный Букур. — Сейчас как раз было бы ко времени. Ей-богу!
Я устал с дороги, ел мало, но пил много и поэтому быстро опьянел. Еще в поезде Бухарест — Фэура (центр района, в который входило Тихое Озеро) я все время просидел в вагоне-ресторане в компании симпатичной медсестры, которая направлялась в Браилу, чтобы сесть там на пароход.
Я пил с ней, чтобы утопить в вине обиду. Очень уж я был обижен на комиссию по распределению. Окончить филологический факультет и попасть в какое-то село, затерявшееся в степи Бэрэгана! Много недель домогался я места в редакции одного литературного журнала, будучи уверен, что только там, и нигде больше, смогу проявить себя как человек и как художник (я собирался стать со временем знаменитым писателем). Не преуспев, я принужден был уехать. В записной книжке, лежавшей на дне сундука, я записал на дорогу следующие горькие слова:
Судьба моя выткана нитью из клубка несчастий. Пропади все пропадом! Еду в деревню, неведомо куда, и это первый большой шаг на пути моих неудач.
