В общем, главный военачальник. А у него была дочь – вот тебе и принцесса. Дело же не в названии.
Она помолчала и прочертила на воде знак, похожий на хазарскую руну.
– Иногда я почти уверена, что жила здесь когда-то. Чувство такое. Я часто вижу крепость во сне, с самого детства еще, бывает даже, много ночей подряд. Только она мне снится такой, как сейчас – без людей и в развалинах. А над развалинами идет дождь.
– Веришь в переселение душ?
– Не знаю… Кажется, верю. Приятно думать, что ты уже был когда-то. А ты?
– Тоже не знаю. Володя – это наш экспедиционный святой – очень красиво про это рассказывает. Но только вряд ли. Да и вообще, есть в этой идее чуждый мне холодок. Я верю, что есть какое-то продолжение. То есть не верю, знаю почти. Иногда в погребениях бывает: вот оно, как будто дышит кто-то в висок… А переселение – нет, не для меня. Во всяком случае, я не хотел бы сюда возвращаться.
– Сюда – в эти края?
– Сюда – на эту планету.
Герман бросил в подвал камешек покрупнее. По воде, желтовато-зеленой, с грязной бежевой пеной у борта, побежали круги. Маша нахмурилась на его слова, но потом мысли ее перескочили на что-то другое, и она рассмеялась.
– Помнишь, я тебе про клад хазарский рассказывала? Про то, как мужики наши заранее расписали, на что потратят его, когда найдут? Так вот, мнения разошлись. Одни мечтают деньги прокутить, только сначала весь Чекалин облагодетельствовать – завод наш старый восстановить, а рядом еще один построить, спиртовой, кажется. Но это у них довеском, главное, конечно, мировой кутеж. Мне про это знающие люди рассказывали, по секрету. Но есть еще одни, я их сектантами называю. Так вот они – представляешь? – хотят всем кагалом переселиться в Мексику, на побережье Тихого океана! У нас тут есть старообрядец, Алексей Степаныч, главный чекалинский богатей. Он им рассказал, что в Мексике тоже старообрядцы живут, с революции еще, и такая у них благодать, такое изобилие – ну прямо рай земной! Он вроде как сам туда всю жизнь порывается, для того, мол, и деньги копит. Многие ему поверили и загорелись, на этих дрожжах целая партия выросла, – Маша расхохоталась. – Я себе представляю наших чекалинцев в сомбреро, а вокруг – кактусы и золотой песок! Ну картина же, а!
– Ты вот над ними смеешься, а мне кажется, что-то в этом есть. Заметь, они на спиртовой завод не размениваются, им сразу рай земной подавай. Нет, это совсем не глупые чекалинцы, и даже наоборот. Значит, еще не погасла в них искра, если они умеют мечтать…
Тут у них за спиной захрустели камешки. Герман оглянулся и увидел плюгавого, лысоватого мужичка, который стоял, не решаясь подойти, в нескольких шагах от них. Мужичок был бездомного вида, в старой выцветшей куртке, непомерно ему большой, и пузырящихся штанах, заправленных в битые солдатские ботинки. Заискивающе улыбаясь беззубым ртом, он приветливо махал им рукой и нелепо сгибался при этом, очевидно, кланяясь. Герман посмотрел на него с угрозой – мол, чего нужно? – но Маша помахала мужичку в ответ. Тот кивнул, замысловато потряс в воздухе пальцами и сделал ими какой-то знак на уровне глаз. Маша тоже ответила ему знаком. Последовал обмен жестами, в продолжение которого ничего не понимающий Герман перебегал глазами с Маши на незнакомца. После этого мужичок подошел к подвалу, зачерпнул воды и сделал вид, что пьет, с той же дурацкой улыбкой поглядывая на Машу. Очевидно, был он не только немой, но и слегка юродивый, по крайней мере, выражение лица было соответствующее. Маша благосклонно ему улыбалась. Засим мужичок умылся грязной водой, помахал на прощанье и зашагал в сторону поселка. Походка у него была торопливая, вспрыгивающая, какая бывает у сильно забитых и трусоватых от природы людей.
– Это Иванушка, сторож, – пояснила Маша. – Его наняли, когда музей закрылся, руины охранять. Он немного того, но в меру, не больше, чем остальные местные. Ночует недалеко отсюда, в заброшенном доме. Сам он вообще из Софьино, но там у него дом не то сгорел, не то отобрали. Темная история…
– Сторож? Что-то я его здесь ни разу не видел.
– Он дважды в сутки руины обходит, один раз днем и один ночью. Иногда пропускает, если проспит. В остальное время я на подхвате.
– По-моему, есть какая-то ирония в том, чтобы нанять сторожем немого.
– А что делать! Где здесь найдешь других, да еще на такую зарплату? Толку от него, конечно, немного, но хоть что-то. Зато он меня своему языку обучает – видишь, как я уже наловчилась?
Герман промолчал, но сторож ему почему-то не понравился.
Между тем уже начинало смеркаться, и с приближением темноты над раскопом зашевелился ветер. Маша потерлась щекой о его плечо.
– Пойдем? Я, кажется, замерзла…
6
В среду утром Бобышев и Юра съездили на разведку и объявили, что можно копать.
– Просохла почти! – весело рассказывал шеф, дрыгая ногами и сбрасывая с ботинок жирные комья земли. – Сверху эту слякоть на полштыка снимем, а дальше лучше, чем посуху пойдет.
Новость эту приняли с радостью, почти с ликованием. Даже лентяй Табунщиков, прибежавший по звонку шефа от Веры Богдановны – и тот довольно улыбался, демонстрируя готовность к трудовым подвигам. Одет он был в неведомый не то зипун, не то бушлат до колена и болотного цвета штаны, заправленные в высокие резиновые сапоги. Изо рта у него слегка припахивало вишневой наливкой.
– Ну что, едем? Едем, Алексеич? – спросил он заполошно и, получив утвердительный ответ, кинулся переодеваться в камуфляж.
…Но пока все собирались, пока спешно запихивали в себя второй завтрак, пока ждали Германа, засидевшегося у Маши, с севера снова надвинулись тучи и полило. «Археобус» выехал за ворота, покружил по Чекалину и, когда по стеклу вместо отдельных крупных капель застучал ливень, вернулся обратно в стойло.
– Да что же это, а? – вопрошал Жеребилов, запирая ворота. – За что же это?
Убедившись, что остальные уже вбежали на крыльцо, он показал небу кулак – и кто знает, может, вовсе не тучам был адресован этот жест, а иной, более грозной силе, не пускающей его домой.
После короткой передышки стихия обрушилась на Чекалин с удвоенной яростью. В первые часы ливень сопровождался градом, крупным, с грецкий орех, который начисто сбил со многих деревьев оставшуюся листву. Юра поминутно подбегал к окну, опасаясь, что в «Археобусе» треснет лобовое стекло. В какой-то момент он не выдержал, бросился наружу и обложил стекло
