грубые вы люди! – усмехнулся Бобышев с легкой обидой, но тотчас снова погрузился в текст.
Тем временем на кухне образовался Юра, блуждающий по дому в поисках новых починок. Он пошарил глазами вокруг, подергал дверцы шкафчиков и заглянул под разделочный стол.
– Ножки расшатались, – сказал он задумчиво. – Подтянуть бы…
– Потом подтянешь, Юра, – отмахнулся Бобышев. – Ты же видишь – искусство!
У Жеребилова в эти дни тоже появилось дело. Не зная, на что обратить избыток энергии и нерастраченной любви к жене и детям, он стал ухаживать за бабкой, которая все это время совершенно беззвучно, как бесплотный дух, обитала за стеной. К этому его отчасти подтолкнули обстоятельства: не будь на то внешней причины, застенчивый Жеребилов вряд ли стал бы соваться на хозяйскую половину.
Раз в два или три дня бабуля, до которой, должно быть, долетали голоса жильцов, забредала к ним сама, тихо выплывая из темного коридорчика. «А шти? Шти-то будете?» – пугливо спрашивала она, никого по-прежнему не узнавая, и, получив надлежащий ответ, так же тихо уплывала обратно. Но вышло так, что уже почти неделю бабка не появлялась, а Вера Богдановна прихворнула и свой очередной визит к матери пропустила, и Жеребилов решил взять быка за рога. Долго мялся он у прохода, не отваживаясь войти, но собрался с духом и отвел занавеску, закрывающую коридор…
У себя в Пролетарском Жеребилов иногда проведывал соседей-стариков, доживающих свой век в одиночестве и немощи, и потому видывал всякое; но то, что он узрел, а главное, почувствовал, когда опрометчиво слишком глубоко втянул в себя застоялый воздух, поразило даже и его. Вся бабкина половина, размерами несколько уступавшая той, что была отведена археологам, походила на склеп, как в отношении сумрака и тесноты, так и в отношении царивших здесь тления и распада. Едва протиснувшись через узенький коридорчик, Жеребилов попал в крохотную кухню с развалинами догнивающей фанерной мебели и грудой немытой посуды в мойке; под нею за дверцей покоилась лоханка с помоями, судя по виду, уже не первый день пребывающими в состоянии бурного цветения. Напротив помещалась комнатка, обращенная за ненадобностью в чулан – и боже, каких только древностей не отыскал бы здесь пытливый антиквар, напрочь лишенный обоняния! Настенные часы нескольких видов, в том числе классические ходики с кукушкой, маятником и гирями, старинная прялка с колесом, напоминающим морской штурвал, разобранный и окаменевший навеки велосипед «Украина» конца тридцатых годов, два ржавых увесистых утюга, еще из тех, что работали на угле, полуведерный томпаковый самовар омской фабрики Ракитиных, 1881 года выпуска, громадный дубовый, обитый железом сундук с неведомым содержимым – все это тлело здесь без надежды добраться когда-нибудь до музея. За кухонькой коридорчик продолжался и перетекал, собственно, в бабкину комнату, уставленную доисторической мебелью, также находившейся в разных стадиях разрушения.
К немалому облегчению Жеребилова, старушка оказалась жива и здорова. Она сидела одетая у себя на диванчике и меланхолически глядела в окно. Смотреть там, правда, было не на что: за окном возвышался глухой забор, а за ним, через улицу, кроны соседских деревьев. Посреди комнаты стояло эмалированное ведро с крышкой. О содержимом его можно было догадаться по запаху – в этой берлоге он осенял решительно все вокруг, но здесь, в непосредственной близости от ведра, достигал концентрации, от которой с непривычки пощипывало глаза. Жеребилову бабка нисколько не удивилась и посмотрела на него почти равнодушно, как смотрят обычно на кого-то из домашних, заглядывающих в комнату по сто раз на дню.
– Вот что, бабушка, – сказал он, стараясь дышать неглубоко. – Я у вас тут приберусь немного…
Так началась его вахта на бабкиной половине. Каждый день после завтрака Жеребилов протискивался через коридорчик, зычно здоровался с хозяйкой, никак не отвечавшей на его приветствия, и мыл, драил, скоблил всё, на что падал взгляд, а заодно готовил старушке есть и выносил за нею ведро. Всю эту работу он выполнял с подлинно христианским смирением, не выказывая при этом ни малейшей брезгливости. Даже если она проскальзывала иногда, прочитать ее на суровом жеребиловском лице было невозможно. Узнав про такие дела, плутовка Вера Богдановна решила похворать подольше и с радостью переложила заботу о матери на крепкие жеребиловские плечи.
Вскоре на бабкину половину начал захаживать и Юра. В первый раз он забрел туда, скорее, просто по рассеянности: таская повсюду ящик с инструментами, увидел откинутую занавеску и машинально сунулся в темноту. Там его, правда, едва не опрокинул нашатырный запах, но Юра устоял и даже успел починить в кухне подтекающий кран. После этого он стал заглядывать к бабке регулярно, несмотря на удушливую атмосферу, поначалу вызывавшую у него легкую резь в глазах – ведь здесь его созидательная натура могла, наконец, развернуться в полную силу.
Старушка относилась к этим визитам на удивление спокойно. Возможно, она принимала Жеребилова и Юру за тени умерших родственников, которые частенько посещали ее половину. Не обращая на постояльцев внимания, она вела тот образ жизни, который, очевидно, уже давно стал для нее привычным: целый день сидела на диване, изредка подходила к двум пыльным цветкам на окне, гладила листочки и что-то беззвучно шептала мертвыми губами; потом снова садилась и глядела в окно.
– И как это у него вера не пропадает? – как-то раз, подойдя, шепнул Табунщиков Герману и Володе.
Они сидели в прихожей, у печки, и только что, потеснившись, пропустили Жеребилова к бабке. На стене еще волновалась занавеска, отдернутая его ручищей.
– У кого? – не понял Володя.
– У Васьки. Она же овощ – чистый овощ! Стало быть, нет никакой души, раз тело еще живет, а на чердаке уже ветер свищет. Вот вам, товарищи, и вся религия…
Грустно двинув складками на лбу, Табунщиков ушел, а Володя и Герман задумались и еще долго обсуждали его слова. Действительно, при одном взгляде на эту старушку у всякого могло отшибить веру не то что в душу – просто в смысл человеческой жизни. Ведь была же она когда-то девушкой (и симпатичной, судя по фотографиям), потом женой и матерью, работала в местном колхозе и приносила пользу миру – и вот теперь обломок, развалина человека… Чьей насмешкой было ее нынешнее состояние? Бога? Природы? Неведомых кармических сил? Неприятие здесь вызывала не сама по себе идея воздаяния (ибо Природу, эту бездушную, шлюховатую мачеху всего сущего они оба отвергали как причину), а запредельная суровость его: ведь пусть бы эта красотка с выцветших фотографий, чем-нибудь тяжко согрешив в той своей черно-белой, рамкой обрезанной жизни, была теперь увечна, одноглаза, безрука, но отнятия разума, личности – не принимала
