они еще больше мрачнели, возвращались в сальное, настоянное тепло своих расхристанных постелей, накрывались с горлом и снова обрастали коконом равнодушия и тоски.
3
Тяжелее других переносил заточенье Табунщиков, у которого к тоске по дому прибавилась еще и размолвка с Верой Богдановной. Перед началом дождей они крупно поссорились из-за какой-то ерунды, и несколько дней Табунщиков стоически не звонил, уверенный, что «баба сама раскается». Баба, однако, не только не раскаялась, но и успела в эти несколько дней тайком проведать мать, тайком же взять у Бобышева деньги за постой и улизнуть, даже не заглянув к страдающему ухажеру. Это неслыханное вероломство сломило Табунщикова. Узнав о ее тайном приходе, он долго, очень долго, то есть часа два, боролся с собой, пока, наконец, не решился послать Богдановне пробное, очень нежное сообщеньице, которое сначала кропотливо сочинял на бумажке, а потом набирал дрожащею рукой, подслеповато щурясь у мигающего ночника. Уж какого сорта были эти нежности, мы умолчим из соображения вкуса и целомудрия, скажем только, что примирение состоялось. Чрезвычайная поспешность, а главное, кокетливость ответного сообщения явственно говорили о том, что Богдановна и сама нелегко переживала размолвку.
Разумеется, после примирения Табунщиков немедленно задумался о встрече, однако свидеться в такую погоду было не так-то просто. Зонта у команды не было, а поиски оного в доме ничего не дали. Между тем дождь четвертые сутки лил без всякого перерыва, улицы раскисли до состояния киселя, а жила Вера Богдановна на другом конце Чекалина. Главное же, Табунщиков хотел явиться к ней при полном параде, во всем блеске своей пятидесятитрехлетней славы, а не мокрым взъерошенным петухом, что было бы совершенно неизбежно в том случае, если бы он предпринял такое путешествие пешком.
Для парада у него имелся костюм, вернее, целых три костюма, принадлежавших покойному мужу Веры Богдановны. Костюмы эти, еще не старые и добротные, купленные когда-то по случаю в Турске, вдова выбрасывать пожалела и сразу после похорон перевезла к матери, ибо в ту пору всякое напоминание о покойнике заставляло ее грустить. Ныне же грусть давно улеглась, и с появлением ухажера вдова без лишних церемоний предложила ему воспользоваться гардеробом мужа. Табунщиков предложение принял, ибо, во-первых, был не брезглив, а во-вторых, как и всякий жених, обнаруживал естественное желание хорошо одеваться. Помирившись с Богдановной, он с упоением представил, как явится к ней этаким франтом, в лучшем агрономовом костюме, но тут же скис, вспомнив про ливень за окном.
Надо отдать Табунщикову должное: при всей своей вздорности он был человеком гордым и попросить отвезти себя не решался. Ведь одно дело – спасение щенка, и совсем другое – банальнейшая поездка к бабе, да еще и с риском увязнуть где-нибудь в грязи. Целое утро он молча слонялся по дому, придавая своему лицу грустнейшие, сакраментальнейшие выражения, пока не был, наконец, замечен Бобышевым. Тот сидел на кухне и прихлебывал чай, с хмурым энтузиазмом просматривая интернет-прогноз.
– Ну чего ты маешься? – спросил он, слегка досадуя на страдальца. – Хочешь, Юра тебя отвезет?
– Да мне как-то неловко, – забормотал Табунщиков, сдерживая улыбку. – Уазик из-за меня гонять…
– Брось, дядя Саша! Сейчас мы мигом. Одевайся давай.
Мигом, однако, не получилось. Табунщиков начал очень сложные и очень продолжительные сборы, будто готовился, по меньшей мере, к предложению руки и сердца. Прежде всего он аккуратнейшим образом выбрился, ополоснул под рукомойником верхнюю часть туловища и подстриг в носу буйные рыжеватые заросли. Затем долго примерял перед зеркалом костюм – дымчато-серый, в елочку, из плотной шерстяной ткани, в меру ему великоватый. При этом, несмотря на тщательность и даже степенность подготовки, он умудрялся страшно суетиться и поминутно забегал в соседнюю комнату за какой-нибудь надобностью. То ему требовался обувной крем, то маникюрные ножницы, то чей-нибудь одеколон, поскольку собственный весь вышел (а когда сразу четыре руки протянули ему флаконы, он осторожно понюхал каждый, прежде чем, после долгих сомнений, остановился на володином).
– Шило куда подевали? – ворчал он, вдевая в брюки длинный агрономов ремень.
Затем исчезал и снова врывался в комнату с комичной мольбой на лице:
– Ахтунг, ребята, шнурки порвались! Запасные есть?
Эта суета заразила и остальных – всё ж какое-никакое событие. Образовалась комиссия по сборам Табунщикова к Вере Богдановне. Бобышев преподнес ему, в качестве гостинца, несколько банок конторской сгущенки, до которой Богдановна была большая охотница. Жеребилов снял с запястья свои здоровенные часы и с мрачноватой щедростью протянул их Табунщикову, наказав, однако, вернуть в целости. Юра, который долго стоял в стороне, как бы над чем-то раздумывая, сбегал во двор и тайно сунул Табунщикову маленькую бутылку коньяка.
– Заначка, Саныч, – шепнул он смущенно. – Я иногда для сна пять капель употребляю.
«Так и думал, что ты в одиночку квасишь, паразит!» – подумал Табунщиков, но вслух не сказал, поблагодарил.
– Да, Вера Богдановна! Еду! Ставьте чайник! – тряс он головой в трубку, выслушивая другим ухом шуточки разной степени непристойности.
Наконец, после двухчасовой подготовки благоухающий и чуть ли не завитой Табунщиков был торжественно препровожден к «Археобусу» под куском клеенки, который держали над ним Бобышев и Володя.
– Жениха! Жениха везем! – весело крикнул Бобышев, ежась под холодными струями.
Мгновенно промокший Жеребилов, собиравший собою особенно много дождя, с лязгом отпер ворота. Табунщиков благодарно махнул ему рукой, однако прощание оказалось несколько преждевременным. Юра эффектно дернул с места, по-кавалерийски вынесся со двора и тут же, буквально в десяти метрах от дома, ухнул носом в большущую лужу, немедленно вышедшую из берегов. Юра дернул еще раз, уже менее эффектно, но двигатель чихнул и заглох, а когда секунду спустя снова завелся, момент для рывка из трясины был уже упущен; бодая мордою воздух, фургон беспомощно сучил колесами в грязи.
Вбежавшие в дом мужики по звуку догадались о происшествии и бросились выручать. Однако выталкивать мокрый, скользкий уазик в этот раз оказалось сложнее, чем на въезде в Чекалин, где сверху все-таки ничего не лило, а толкающих было пятеро, а не трое (Герман в это время пропадал у Маши).
– Ну не могу я вылезти! – кричал в окошко Табунщиков. – Костюм испорчу!
Но через несколько минут, когда стало ясно, что втроем «Археобус» не вызволить, он, чертыхаясь, все же выпрыгнул из кабины. Кое-как машину вытолкали из болота и сразу загнали обратно во двор, ибо впереди, вслед за первой, виднелась еще одна такая же лужа.
– Саныч, может… завтра? – виновато предложил Бобышев.
Но Табунщиков, хмурый, как Наполеон после Ватерлоо, махнул рукой и побрел вверх по улице, в мокром, перепачканном костюме, с порванным пакетом в руке, в котором позвякивали коньяк
