возведенные из досок, листового железа, старых дверей и поддонов – все это приобрело вид угнетающе-убогий и нежилой. Грунтовые улицы быстро сделались непроходимыми, однако желающих ходить по ним и так было немного. Редко-редко где-нибудь хлопала калитка, и облаченный в дождевик хуторянин, затейливо матерясь, отправлялся в магазин за продуктами. Кошки выходили только справить нужду и, брезгливо отряхивая лапы, поспешно возвращались в укрытие. Все привычные звуки – рокот техники, работающей в полях, крик петухов, смех и болтовня кумушек, пьяные подзаборные песни – сменились равномерным «ш-ш-ш» шаркающего по крышам дождя. Днем в иные часы Чекалин напоминал хутор-призрак, и только в сумерках окна его оживали, омытые изнутри голубоватым свечением телевизоров.
2
Затяжные дожди – почти всегда благо для археологов, особенно для тех, кто не слишком торопится домой. Причиной тому не только внеурочные выходные, но и возможность легко, без всяких хлопот, заработать немного сверх ожидаемого: ведь за каждый день непогоды полевой рабочий (оплата у которого, как правило, почасовая) получает столько же, сколько за полноценный трудовой, хотя никакой работы он не выполняет. Посему дождя на раскопках обычно ждут и радуются ему, как дети радуются первому снегу. Продолжительные же осадки, особенно интенсивные, и вовсе считаются здесь подарком небес. В такую погоду археолог предается праздности, набирает жиру и сибаритствует. Царственно полеживает он на постели и поглядывает за окно, ощущая себя существом важным и едва ли не избранным, ибо ему платят только за то, чтобы он лежал вот так и не думал сбежать куда-нибудь в поисках лучшего заработка. Стучат в тишине костяшки нардов и домино, попыхивает на печке чайник, со свистом откупориваются бутылки, порхает с койки на койку тихий жизнерадостный матерок… Счастливое, безмятежное время! Так, однако же, было не всегда. В истории Конторы и целого ряда ей подобных был период, когда начальство оных пробовало не платить сотрудникам дождевые, руководствуясь благородным принципом «кто не работает, тот не ест». Но как-то раз одна бригада в полном составе покинула раскопки, оставив древние кости бесславно гнить под дождем, а бригадира заламывать руки в поисках новых рабочих. Вскоре примеру этой бригады последовала еще одна, затем другая, и с той поры конторские бонзы, стиснув золотые коронки, стали платить «тунеядцам» за вынужденный простой.
Причитались дождевые и команде «Археобуса», но сейчас никто из них не радовался лишним деньгам. Общая тоска по дому достигла к этому времени той точки, когда никаких денег уже не хотелось, а сама тоска приобрела отчасти метафизический оттенок. Как и прежде, не тосковал только Герман, который почти все время проводил у Маши, и проводил до того приятно, что желал лишь продления этих дождливых каникул.
Ожидание давалось команде тем труднее, что заполнить его было решительно нечем. Уже на второй день все носки были перештопаны, ботинки вычищены до зеркального блеска, лопаты наточены до бритвенной остроты, и теперь мужики дружно маялись от безделья. Прежде скуку помогало рассеять спиртное, но с переездом в Чекалин Бобышев, обычно угощавший товарищей «за счет фирмы», был вынужден экономить, оплачивая дом. Свои же средства все берегли, поскольку и так поиздержались за время экспедиции. Но никто и не думал о выпивке. Ведь для того, чтобы пить для поднятия настроения, тоже требуется настроение – некий минимальный уровень того, что следует поднимать, а его-то как раз и не было.
Пробовали смотреть телевизор: в большой комнате стоял на тумбочке старинный, советской постройки «Сапфир-79» в громоздком деревянном корпусе. От него тянулся длинный провод к висевшей на стене антенне-восьмерке, тоже старинной, ровеснице телевизора. Перемещая антенну на гвоздике, вбитом в стену, а если это не помогало, подвешивая ее куда-нибудь повыше, скажем, на люстру или карниз, можно было добиться относительной четкости звука и изображения и с четверть часа посмотреть футбол или выпуск новостей. Однако стоило кому-нибудь резко встать или ветру слишком сильно накренить дерево за окном, как хрупкая гармония нарушалась: изображение начинало скакать, а из динамика вырывались, вместо нормального звука, шипение и скрежет. Целый вечер мужики добросовестно промучились у экрана, сдерживая дыхание и тихо матеря друг друга за попытку пошевелиться. Но когда после очередного скачка сигнала Табунщиков, не стерпев, возопил «На хрен! На хрен ее, потаскуху!» (накрашенная теледива, жеманно улыбаясь, погружала очищенную от кожи курочку в кипящее масло), вскочил и хлопнул дверью (теледива тут же пропала), все молча с ним согласились и бросили эту напрасную пытку.
Засим большую часть суток проводили в постелях, надеясь переждать непогоду во сне. Раньше постели скатывали утром и укладывали к стене до вечера, стараясь поддерживать хотя бы подобие порядка; теперь же они постоянно оставались разобранными. Так худо-бедно скоротали первые два дня, но на третий сон уже не шел, не влезал в изнуренное спячкой сознание. Стоило уснуть одному, как рядом просыпался другой и начинал ворочаться и кряхтеть, пытаясь силой вернуть себя в царство Морфея. Из-за постоянной возни матрасы перемещались по комнате и в течение дня иногда значительно меняли свое положение. Герман, часто приходивший затемно, ступал по комнате осторожно, ибо там, где вчера было пустое место, сегодня вполне могла оказаться чья-нибудь голова. Кончилось тем, что сон отшибло у всех, и целый день команда лежала, осоловело уставившись в окно.
Некоторое облегчение давали только ежедневные звонки домой. Звонки эти были подобны маленьким дверцам в родную потусторонность, их приоткрывали бережно, с ревнивою оглядкою на других. Набирая заветный номер, каждый норовил уйти куда-нибудь в кухню или на крыльцо, где его не слышали остальные, и говорил, заслонившись рукою, вполголоса, недоверчиво поглядывая на дверь. Какие только признания при этом ни делались, какие нежности ни произносились! Юра любезничал со своей сожительницей-татаркой (страшной, как гражданская война, по словам Табунщикова, однажды видевшего ее мельком), Володя ворковал со своею зазнобой, Жеребилов вел задушевные беседы с женой, Бобышев обнаруживал забавную способность к тпруканью и лопотанью, секретничая с четырехлетней дочерью. Тут и там разыгрывались маленькие телефонные драмочки. Здесь жена, работая в огороде, сильно застудила поясницу и теперь не могла подняться с постели, охая при каждом движении, там у дочери раньше времени выпал молочный зуб (и следовал подробный – то жалобный, то хихикающий – рассказ об этом небывалом событии), тут расцарапал морду пес, Обормот, пытавшийся снять с забора соседского кота. И с той же задушевной, почти болезненной нежностью давались советы – по спасению пса, по излечению поясницы, по сохранению зуба до приезда осчастливленного папаши. Нужно было видеть, как оттаивали в разговоре лица этих мужчин, какой радостью, каким умилением озарялись их глаза! Но, отлюбезничав, отворковав,
