торжество — обязательное торжество в том потрясающем замке, помнишь, мы ездили? — состоится летом в любом случае, и ведь надо так много подготовить…
— А ты в курсе, что он хочет, чтобы мы жили отдельно?
Веронике захотелось унять эти сказочные рассказы мадам и сделать ей больно.
Луиза застыла с бокалом в руке и с приоткрытым ртом, тонко очерченном почти съеденной губной помадой, на контрастно бледном лице. Нос заострился. Глаза округлились. Картина под названием «шок».
— Как отдельно? — она залепетала плохо управляемыми губами, которые сразу стали сухими. — А эта большая квартира? Наша квартира… Тогда зачем это все? И светильники для деток… Я мечтала… Я думала… Здесь всем места хватит… Он всегда будет рядом…
Вероника разглядывала ее морщинки, которые сбегали глубокими ручьями вниз, к шее. Эта женщина ее выбрала, пригласила, вручила своего сына. Ради наследства? Она вспомнила слова из последнего письма: «Он отдаляется, уходит от тебя, он не любит нашу страну. И вернуть его можно, только если ты наконец посмотришь на ситуацию реально, а не пряча, как страус, голову в песок…»
Как-то так. Но разве возможно, чтобы ее жених не любил Францию, если ему посчастливилось здесь родиться и вырасти? Не все понятно. Что еще он там скрывает? Но ведь не могло быть все неправдой!
— Так когда вернется Жан-Пьер? Мы не знаем этого наверняка? — Вероника сделала вид, что не заметила вылившиеся на стол чувства Луизы. Хотелось взять тряпку и вытереть.
глава 45.
Муму
Вероника немного восстановила истонченные токи души. Она написала Маржори, что очень, очень плотно занята, поэтому пока о встрече не может быть и речи. Она должна была сама во всем разобраться и принять решение. Вероника не была готова рассказывать ей об окончании эпистолярного приключения в Луизином темном будуаре. Вернее, она знала наверняка, какое встретит осуждение. Но это ее жизнь, Вероникина. А Маржори, если она правильно помнит, предстоит развод. Нет чистоты восприятия, когда ты завершаешь одну часть своей жизни, разочаровавшись в браке и подлизывая рану от зря потраченных на пустозвона лет. Тут любой подруге, готовящейся войти в ту же реку, ты расскажешь исключительно о крокодилах, а не о потоке светлого течения под лунным светом. Нет уж. Не сейчас. А еще Николя… Думать о нем Вероника себе не позволяла. Может быть, потом подумает.
Она продолжала гулять по городу, который немного смягчил свою каменность и теперь равнодушно стелился осыпавшимися листьями.
И вот сейчас у самого входа в подъезд, к которому уставшая Вероника брела все медленнее, как будто шаги давались с большим трудом, ее кто-то окликает. Сначала она пытается обойти препятствие. Вправо-влево.
Вероника поднимает глаза и смотрит наконец перед собой. Молодой человек легко, но настойчиво касается рукава ее куртки. Что он хочет? Кто это? Она морщится.
— Мадам, извините, вы мадам Véronique? Я прав?
— Да, это я, — Вероника останавливается. Лицо парня кажется ей смутно знакомым. — Я вас знаю?
— Да я же Мохаммед! Муму! Помните, я у вас бывал? Давно! И вы были такая милая, поесть тогда приготовили. А я голоден был, как… как лев!
Он улыбается, радуясь тому, что Вероника вроде бы его узнала и остановилась. Теперь она вспоминает его, этого стеснительного и вежливого юношу. Вместе с другими знакомыми Жан-Пьера Муму приходил к ним, когда Луизы не было дома. И она почему-то чувствовала, что и ей не стоило там быть.
Они закрывались в дальней комнате, которая служила Жан-Пьеру кабинетом, а Вероника тогда еще старалась на ролях хорошей хозяйки приготовить закуску, аперитив. Через какое-то время перестала и просто уходила в свою комнату. Гости всегда отказывались. А этот Муму, да, она помнит, пару раз задерживался на кухне и даже как-то поел. Хвалил. Благодарил. Сказал, что его мама делала такую же яичницу с помидорами. А Вероника, довольная, что оказалась полезной, спрашивала его о семье, о жизни.
Пожалуй, она помнит только один такой случай. Жан-Пьер потом вечером за ужином говорил, что Муму — талантливый программист, способен на расстоянии влезть в любой компьютер. Она поинтересовалась, чем они занимаются в его кабинете, потому что вроде бы Жан-Пьер был далек от технологических новшеств. Сейчас Вероника уже не может точно сказать, что ее жених ответил, но больше она не задавала таких вопросов. Ведь право на частную жизнь — тоже неотъемлемая часть цивилизованности, как ей объясняли.
Теперь этот Муму стоит перед Вероникой. На голове капюшон черной толстовки, спортивные штаны с пузырями на коленях, куртка с полуоторванным карманом, многодневная небритость. «Прямо бомж какой-то», — Вероника смотрит с неприязнью. Потом на секунду ей становится стыдно. Она решает послушать, что парень хочет ей сказать. А тот нетерпеливо переминается с ноги на ногу и оглядывается по сторонам.
«Боится он, что ли? Уж не украл ли что-нибудь? Сейчас предложит купить у него ворованное, начнет жаловаться на проблемы, болезни близких, безвыходность. Может, и пригрозить мне, там же было в письме про разное. Я ведь так и не поняла, что не так с Жан-Пьером, а они ведь были тогда вместе. Может, у них какая-то преступная группа»? — мысли вихрем проносятся в голове Вероники, одна ужаснее другой. Она уже не рада, что остановилась. Но деваться некуда.
— Мадам, давайте зайдем вон туда, чтобы не посреди улицы стоять, — просит он совсем не угрожающим тоном, а скорее смущенным, и указывает подбородком на ворота во внутренний двор рядом с дверью в подъезд. — Я вам должен кое-что сказать.
Вероника подчиняется. Ее радует, что он не настаивает на том, чтобы подняться в квартиру. Но сердце все равно стучит. Она кивает, пытаясь показать, что спокойна и вовсе не боится. Почему-то ей это важно — показать. Они входят во двор. Тяжелая дверь за ними медленно затворяется и отгораживает их от внешнего мира. В глубокой арке тихо, шум улицы становится приглушенным, далеким. Парень останавливает Веронику, когда она продолжает путь дальше, во двор, на свет.
— Не надо, постоим тут, тут нормально. Никто не увидит, — говорит он. — Скажите, ведь ваш муж… Он ведь вам еще не муж? Жан-Пьер? Извините, если я вдруг… так прямо в личное, в вашу жизнь…
— Н-н-нет, пока нет, — с удивлением тянет Вероника, размышляя над его словами. — И ничего, конечно… Если в жизнь… Нормально все. А что такое? С Жан-Пьером что-то случилось?
Ей становится страшно и одновременно обнадеживающе. Вдруг и правда что-то случилось, и ей не надо теперь ничего решать… Боль и облегчение — так уже было…
— Я хотел вас предупредить. Может быть, вам это покажется странным, тут не принято лезть
