враждебным миром… Высокомерным миром, до которого ты никогда не дорастешь… Ведь нет никакого равенства шансов, о котором постоянно твердят наши политики. Я тогда был готов на все ради братства. Знаете, я бы что угодно мог сделать во имя той справедливости, о которой они говорили! Настоящей справедливости!
И я стал одним из них. И я старался быть первым. Понемногу меня стали просить сделать то одно, то другое… Помогали мне с компьютерами, поверили в меня, понимаете? Я получал уважение. А потом я несколько раз принимал людей оттуда, — Муму поднимает палец и указывает то ли на арочный потолок, то ли выше, выше дома, туда, на небо, на бесконечность, туда, где творится история и решаются судьбы. — Оттуда, понимаете? Принимал у себя дома. Отказаться нельзя. Вопросы тоже никто не задает. Надо — значит надо, наша община, наши братья… «Они сделали свои клятвы щитом…» Это из Корана.
Вероника застывает, вся превратившись в слух. Голос Муму нанизывает слова на невидимую нитку, говорит без выражения, на одной ноте, как молитву читает. Сложно. Она старается сосредоточиться и не пропустить ни слова. Бездна открывает свои темные тайны здесь, во дворе шестого лионского округа, и затягивает, затягивает…
— Но ведь Франция столько дает тем, кто… Малоимущим, мигрантам, — с трудом выдавливает Вероника, не желая обидеть Муму. Она не знает, какие слова тут подходят, а какие поставят ее по ту, другую сторону барьера.
«Снобка, снобка, слишком просто тебе все доставалось в жизни, а мир-то вон какой», — злой нерв противно дрожит под коленкой. Но так ли это? Разве ей все доставалось просто, без труда? Веронике приходят на память разговоры с Маржори и ее родными, для которых многое, похоже, однозначно, весомо, близко к земле. А ей никогда ничего не просто. Ее растягивают в разные направления то сочувствие, то тоска, то недовольство, то желание защитить страну, которая становится ее домом. «Вот она, линия соприкосновения — два кривых зеркала, в которых отражается правда каждого, отдельная правда, перекошенная для другого, иногда страшная… Есть ли надежда на то, что найдется хоть лучик общего солнца, способный примирить эти стороны»?
Муму смотрит на нее с явным разочарованием.
— Дает, это да. Дает и презирает. Как прорваться через это? Как смириться с тем, что ты для них, — он обводит рукой арку и немного двор, — человек второго сорта? Чтобы хоть чего-то достичь, надо пройти столько унижений, так смирить себя, baisser la tête… Это совсем не так, как было у вас, в СССР, все равны по-настоящему… Я знаю, я много читал.
— А ты знаешь, что в Советском Союзе в паспортах — ну таких, внутренних паспортах, как удостоверение личности у вас, был пункт о национальности?
— Национальности? — Муму приподнимает брови, и его лоб прорезают морщинки. Он силится понять, что Вероника имеет в виду. — Моя национальность — француз! Я родился во Франции…
— Нет, это гражданство, — Вероника пытается выбраться из путанной терминологии. — Наверное, лучше сказать, что там значилось этническое происхождение или религия… Скажем, у тебя там было бы написано: «араб»…
Вероника хочет предложить ему переместиться в близлежащее кафе, если уж разговор получается таким доверительным. Она уже почти произносит: «А давай зайдем…»
Муму отшатывается от нее. Он наклоняется ближе и говорит жестко, как человек, не желающий слушать никаких доводов:
— Такого не бывает, как вы говорите. Не бы-ва-ет! Извините меня, Véronique, я понимаю, что вы, наверное, не любите свое коммунистическое прошлое, что видите уже в мечтах французский паспорт… Но я не могу долго тут стоять… Я вам сейчас дорасскажу, зачем я пришел. И мы расстанемся, хорошо?
Вероника кивает и наваливается снова спиной на стену. Она устала. Напряжение немного спало. Почти дружеское обсуждение разных историй притушило первый порыв ужаса. Он и не рассказал пока ничего страшного. Она знала, что Жан-Пьер изучает арабский язык, что увлекается философией и читает Коран. Он сам ей говорил и обещал принести облегченный вариант. Говорил, что тогда им будет, что обсуждать… Она согласилась, ведь должны же быть с мужем общие темы… Скорее всего, парень преувеличивает. Небось поссорился там с кем-нибудь и теперь ищет пути отступления. Или все-таки стащил что-то…
Яд познания, та самая правда, которая, похоже, мало кому нужна, уже вползла в сердце. Теперь Вероника не может уйти. Она хочет все понять. Она слушает молодого человека с неким антропологическим интересом. Да, разные формы жизни, люди живут по-разному… Здесь, во Франции, места ведь всем хватит. Вряд ли он сможет чем-то ее удивить…
— Так вот, о людях, которым мы давали приют, abri, — продолжает Муму тем прежним голосом, из которого выпарены все эмоции. — Пока моя мать как-то раз не увидела, что один, который у нас тогда жил, даже не ест. Не надо ничего, сказал. Он только молился, какие-то записи слушал. Сам пил воду и все. Она ему, гостю, как у нас принято, то одно приносила, то другое. Как без еды-то? Вежливый, ничего не скажешь. Очень достойно себя вел, уважительно. Говорил на очень грамотном французском. Как Жан-Пьер. Однажды он вышел ненадолго, и мать наведалась в комнату, чтобы прибрать там, ну и занести туда что-то, чистое белье, что ли… А ей ведь любопытно. Человек чужой, странный, живет в ее доме, к ужину не выходит, не разговаривает. Как-то не по-людски. Она одну брошюру с пола подняла, другую… Maman у меня по-арабски читает… Там такая литература, за которую и в Алжире, и в Марокко, да и много где сразу в тюрьму. Потом заглянула в сумку.
«Я думала, что умру со страху», — она сказала. Буквально прижала меня к стене, прямо там, умоляла, просила больше с ними не знаться. Ее аж всю трясло! Отца подключила. А отец у меня такой человек был… Ух! На заводе работал. Умер в том году. Меня срочно отправили к старшему брату, он живет в Париже, хорошо устроился, работает. В общем, они все в семье очень взволновались. Я ничего не стал друзьям говорить. Сказал только, что уехал по семейным делами. А потом, когда вернулся, уже сам стал присматриваться. А когда меня на концерты и разные молодежные тусовки начали отправлять, чтобы… Ну чтобы я смотрел… Неважно, это уже мои домыслы, к теме не имеют отношения…
Вероника забывает дышать. Ей хочется спросить, что было в этой сумке, зачем концерты, но она не смеет. Она боится услышать ответ. В голове все крутится на бешеной скорости, а потом вдруг стихает. Игрушечная вьюга опадает на дно в том далеком, потерянном где-то на дорогах ее взросления, стеклянном шаре. И части ее нынешней французской
