в засаленную спецовку, – мужик общительный, он постоянно подшучивает над своей профессией и зеваками.
– Ну что уставились? Ничего особенного. Вот на прошлой неделе в гофру Дерьмовочку засосало. То-то было дело!
– Какую Дерьмовочку? – открывает рот малец, шуток еще не понимающий.
– Русалочки такие, но только они не в море, а в нужниках живут…
– И что вы с ней сделали? – готов заплакать любознательный наивняк.
– Отпустил домой – в яму. Мы ж не звери какие-нибудь, советские люди…
Однажды родители улеглись, погасили свет и, думая, что я сплю, немного поскрипели кроватью, потом Лида поведала Тимофеичу удивительную историю, которую слышала своими ушами в райкоме, когда сдавала взносы. Случилось небывалое: все обитатели дома из шпал наотрез отказались голосовать на выборах. Когда явились агитаторы, двери им не открыли, но вышел безрукий ветеран Панюшкин в исподнем и объявил, что напрасно они стараются, шиш им, мол, а не 99 процентов явки, пусть проваливают в свой агитпункт. Хоть оклейте все стены и окна листовками с портретом кандидата в депутаты, никто к урнам близко не пойдет, пока нам тут не соорудят нормальный, человеческий клозет. Посланцы побежали докладывать в райком о ЧП. Там всполошились. Срыв выборов! Политическая диверсия! Паника…
– А чего паниковать-то? – сытым голосом спросил отец. – Один кандидат. Голосуй не голосуй, все равно выберут, никуда не денутся. Даже если десять домов откажутся.
– Как ты не понимаешь? Убери руку! Это же нарушение Конституции.
– Не понял…
– Там написано: каждый гражданин имеет право избирать и быть избранным.
– Вот-вот… Право, а не обязанность. Эх ты, кулёма!
– А отчетность? Если люди отказываются голосовать, значит, они не доверяют советской власти… – Лида на всякий слушай перешла на шепот.
– Значит, плохо работает советская власть, устала, а люди нервничают… Пусть делает выводы!
– Дурак, что ли? Смотри на заводе такое не ляпни!
– Не учи ученого. Дальше-то что?
А дальше вот что: из райкома прибежал инструктор Короедов, ему тоже никто не открыл, снова вышел инвалид Панюшкин в исподнем и все повторил в точности, как было сказано агитаторам. Мол, даешь теплый клозет – и никаких выкрутасов.
– Вы понимаете, что творите? – вскипел Короедов. – Если это дойдет до горкома, от вас мокрое место останется.
– Не от нас, а от вас. Десять лет обещаете, а воз и ныне там. Сколько можно зимой задницы морозить?
– А райком-то здесь при чем? Обращайтесь в исполком. Выделят ЖЭКу лимиты…
– Ладно очки нам тут втирать, ваш исполком у райкома на побегушках.
– Так и сказал? – удивился отец.
– Так и сказал.
– Силен мужик!
– Не то слово! – согласилась маман. – Короедов завелся, стал угрожать: «Ты коммунист, партбилет на стол выложишь!» А Панюшкин в ответ: «Я в партию в 42-м под Сталинградом вступил, не тебе, пустобол хренов, меня исключать!» Инструктор растерялся:
– Чего вы хотите?
– Нормальный клозет.
– Это не моя компетенция.
– А чья?
– Сами знаете. – Он показал пальцем вверх.
– Вот с ним-то и будем разговаривать.
– Спятил?
– Вам решать.
И что вы думаете, через два часа приехала черная «Волга» с серебряным оленем на капоте, из нее вышел усталый человек в шляпе, а с ним два суетливых помощника. Они брезгливо осмотрели будку, даже заглянули в смрадные отверстия, покачали головами, постучали в дверь. На крыльцо не спеша явился ветеран, на этот раз в пиджаке, при параде, звеня медалями. Отошли в сторону, потолковали. О чем говорили, никто не знает, а только в день голосования все жильцы дома из шпал во главе с фронтовиком под гармошку отправились на избирательный участок, а он, промежду прочим, расположен в нашей школе. Благодаря этому в субботу, накануне выборов, мы не учимся: там устанавливают кабинки и урны с прорезями для бюллетеней и завозят продукты в буфет, чтобы, проголосовав, люди могли выпить пива, съесть бутерброд с севрюжкой или сырокопченой колбаской. А через неделю после скандала нагнали рабочих, завезли стройматериалы, и вскоре у бузотеров был не только теплый клозет в новой кирпичной пристройке, но и душевые кабины, им заодно воду в барак провели, так как унитаз на сухую не фурычит. Я как-то потом невзначай предложил Лиде: может, нашему общежитию тоже отказаться от голосования, тогда и у нас своя помывочная появится.
– Значит, не спал, подслушивал! Ай-ай-ай… – смутилась она. – Что ты еще слышал?
– Как отец тебя кулёмой обозвал. Я проснулся, когда вы ругаться начали.
– Точно? – Маман посветлела лицом.
– Точно.
– У нас рядом заводской душ. Тебе трудно сто метров пройти?
– Нет.
– Вот и нечего государственные деньги разбазаривать.
Иногда я думаю: кого Лида любит больше – меня, Тимофеича или государство?
…Дойдя до взрослой поликлиники, я свернул в Налесный переулок и поравнялся с «борделем», так местные пенсионеры, родившиеся до залпа «Авроры», называют пятиэтажку из красного кирпича с белеными наличниками. Когда я спросил дядю Колю Черугина, откуда у дома такое странное прозвище, он удивленно вскинул косматые брови и туманно объяснил, что при царе там было неприличное заведение, где занимались тем, о чем детям лучше не знать, да и взрослым тоже нежелательно.
– Дом терпимости, что ли? – деловито уточнил я.
– Откуда ты слова-то такие знаешь? – остолбенел сосед.
– Кино по телевизору показывали.
– Какое?
– «Воскресение».
– Ах вот оно как!
Странные люди! Сначала крутят в детское время по телику фильм про девушку Катюшу Маслову, соблазненную молодым князем Нехлюдовым и угодившую в результате в дом терпимости, где ее нещадно эксплуатировали богатые клиенты, но бедняжка была вынуждена терпеть (отсюда и название) приставания разных там пьяных купцов, одного из них она по ошибке отравила. Когда приговоренную к каторге несчастную Маслову уводили из зала суда, она истошным голосом закричала: «Не виноватая я! Не виноватая я!» Лида в этом месте даже всплакнула, а Тимофеич, пряча влажные глаза, буркнул, мол, нечего с барчуками вожжаться – целей будешь. После революции необходимость в таких заведениях отпала, так как девушки и женщины, став полноценными членами общества, могли зарабатывать себе на жизнь вполне приличным трудом, даже содержать престарелых родителей и пьющих мужей вроде дяди Вити Петрыкина. Теперь в этом доме общежитие, где поселилась моя одноклассница Надька Каргалина. Она прибыла к нам из Кустаная, ее мамаша пишет кандидатскую, поэтому им дали там комнату. Нельзя сказать, что я сильно заинтересовался новой одноклассницей, но в сердце у меня после переезда Шуры появилась какая-то сосущая пустота, и ее следовало скорее кем-нибудь заполнить, я стал поглядывать на новенькую. А что – симпотная! Как-то вечером Воропай, Калгаш, Виноград и я пошли прогуляться по окрестностям, как говорится, на людей посмотреть и себя показать. Когда мы проходили мимо пятиэтажного кирпичного дома с
