ней пальцами.
Тед едва выносит, каким тонким стал его друг: запавшее лицо, почти прозрачная кожа — словно тонкий лёд над смертью. Глаза — всё, что осталось от прежнего человека. Болезнь состарила тело до дряхлости, но глаза по-прежнему принадлежат озорному маленькому ребёнку: игривые, любящие, сияющие — невозможно не влюбиться.
— Что случилось? Что ты делал в том переулке? — нежно спрашивает Тед, укрывая художника.
Художник трогает пальцами шишку на лбу, думает несколько мгновений, затем шепчет:
— Я просто хотел проверить, могу ли я ещё прыгнуть в море и промахнуться.
Он смеётся так, что начинает кашлять. Тед не выглядит ни капли веселее — возможно, потому что знает, как смеялся бы Йоар.
— Мы договорились, что ты будешь ждать в кафе на вокзале! Я ухожу на час — и ты умудряешься получить по голове от полиции? — ворчит Тед.
Художник оживляется:
— Да! Разве это не здорово? Как будто снова молодой!
Он снова начинает кашлять.
— Это не смешно, — серьёзно говорит Тед.
— Немного смешно, — настаивает кашляющий.
— Это была твоя идея! Я должен был сходить на аукцион, а у тебя было одно задание: сидеть на вокзале и не привлекать внимания. Как ты оцениваешь результат?
Художник глубоко вдыхает через нос и впервые выглядит чуть виноватым.
— Знаю, знаю... просто мне втемяшилось, что хочу ещё раз увидеть картину на большой белой стене. Я собирался только чуть-чуть прокрасться на аукцион, но охранник меня не пустил. Он понятия не имел, кто я такой!
Он говорит это последнее с довольной ухмылкой. Тед вздыхает так, что позвоночник потрескивает. Болезнь изменила облик художника до неузнаваемости — что служит хотя бы небольшим утешением для умирающего, который всегда ненавидел свою известность.
— Так что ты делал в переулке? — снова спрашивает Тед.
— Пошёл посмотреть, нет ли сзади церкви окна, через которое можно пролезть, — как мы делали в четырнадцать лет.
— Тебе уже не четырнадцать.
— Ну как же? Конечно, четырнадцать! И тебе тоже! — смеётся художник, потом спрашивает: — Кстати, что случилось с кошкой?
— Какой ещё чёртовой кошкой? — устало восклицает Тед: сколько же всего один человек успевает натворить за час в одиночестве?
— Я подружился с кошкой, — гордо шепчет художник.
— Ты меня с ума сводишь, — стонет Тед.
— Сердиться на умирающего — не очень вежливо, — дразнит его художник и тут же наказан новым приступом кашля.
— Я злюсь, потому что ты не воспринимаешь это всерьёз, — резко отвечает Тед — куда резче, чем намеревался.
— О, я воспринимаю всерьёз, Тед. Просто мне не страшно. Это была долгая жизнь, — отвечает он — так же, как отвечал уже много раз.
— Нет, — шепчет Тед с влажными глазами.
Потому что это была до боли короткая жизнь — миг, один летний день. Грудь Теда болит — как плач без кислорода, — потому что горе делает с людьми странные вещи, и одна из них — мы забываем, как дышать. Будто первый инстинкт тела — оскорбить себя насмерть. Скоро Тед встанет и обнаружит, что забыл, как ходить, — это случается со всеми, когда любовь всей жизни засыпает в последний раз: когда душа покидает тело, она напоследок, судя по всему, завязывает нам шнурки вместе. В недели после смерти мы спотыкаемся о пустое место. Это вина души.
— Это была долгая жизнь, — настаивает художник. — Это была...
Он пытается сказать ещё что-то, но его перебивает такой сильный приступ кашля, что тощее тело сотрясается всё целиком. Тед объят паникой любви и хочет только помочь.
— Выпей воды! Смотри, медсёстры оставили еду! Ешь овощи!
Художник смеётся сквозь кашель и сипит:
— Овощи? Ты правда думаешь, что это что-то изменит сейчас?
Это шутка, но легче не становится: вся грудь Теда дрожит. Художник не видел его таким отчаявшимся двадцать пять лет. Он хочет утешить его, но смысла нет: с тех пор, как они лежали на том пирсе в год, когда им должно было исполниться пятнадцать, Тед смертельно боится, что все, кого он любит, умрут. Рано или поздно жизнь докажет, что он был прав.
— Не грусти, — улыбается художник.
Он думает сказать, что это, собственно, вина самого Теда: если живёшь так здорово, пеняй на себя, если остаёшься последним. Но это не кажется подходящим моментом.
— Не занимайся тем, что я чувствую! — обрывает его Тед.
Это не первый раз, когда он сидит у больничной кровати: художник умирает давно — просто очень медленно. Теперь это происходит безжалостно быстро. Он прекратил принимать лекарства: они больше не помогают. Он решил, что достаточно. Он ни капли не боится — и Теду трудно не злиться на это. «Долгая жизнь», — повторяет художник, но это явно не так. Ведь Тед может прожить до восьмидесяти — целую жизнь лишнюю — без него! Как тут не злиться на себя, когда всё, чего хочется, — кричать: «Ты должен жить. Ради меня».
— На надгробии напиши: «Вход с другой стороны», — шепчет художник, зная, что такие шутки доводят Теда до безумия.
— Помолчи, — бормочет Тед.
— Или: «Здесь лежит человек, который ел овощи и всё равно умер», — предлагает художник.
Он начинает кашлять так, что прибегают медсёстры, думая, что он умирает. Тед устало ворчит:
— Не волнуйтесь, он просто смеётся над собственными шутками. С лёгкими у него всё в порядке, это с мозгом...
Тогда одна из медсестёр тоже смеётся. Она укрывает художника, треплет его по щеке и идёт к двери, но, кажется, меняет решение — потом меняет ещё раз. Осторожно оборачивается и тихо говорит:
— Мой муж любил ваши работы. Однажды мы видели ваши картины в галерее. Я любила то, как он смотрел на них.
— Спасибо, — шепчет художник.
— Это нам следует благодарить вас, — отвечает она.
Она могла бы попросить автограф — это был бы последний автограф художника, она могла бы продать его за большие деньги. Но ей это даже в голову не пришло.
Когда дверь мягко закрывается за ней, художник шепчет Теду:
— Прости, что моя смерть такая скучная. Если бы я мог сделать её чуть эффектнее, цена моих картин выросла бы. Неужели передоз героина — это слишком много просить? Или убийство?
Когда Тед не отвечает — слишком злой, — художник пытается дать ему подушку
