и намекает, что для второго варианта ещё не поздно. Тед закатывает глаза. Потом кивает на коробку в углу и говорит — таким тоном, словно художник должен устыдиться:
— Ты так и не спросил, сделал ли я то, о чём ты просил. Но ответ — да. Я купил её. Это стоило безумно дорого. Всего, что у тебя было.
Художник благодарно кивает — без тени сожаления.
— Хорошо. Художники должны умирать бедными.
Тед долго смотрит на него строго, потом бормочет:
— Легко говорить. Кремацию оплачивать мне.
Тед так редко шутит, что художник совершенно не ожидает собственного смеха. Когда медсестра прибегает снова, Теду приходится признать: на этот раз смешной был он. Медсестра смотрит подозрительно — как будто не верит. Уходит, оставив дверь чуть приоткрытой.
— Можно мне посмотреть? — шепчет художник, когда они остаются одни.
Тед обречённо кивает, встаёт и осторожно достаёт всемирно известную картину из коробки. На больничной стене висит небольшая рамка со схемой аварийных выходов, — Тед снимает её и вешает вместо неё картину: аварийные выходы отныне излишни. Когда он оборачивается, художник лежит в постели и смотрит на своё полотно — и плачет, плачет, плачет.
Тед нежно берёт его за руку и обещает: «На твоём надгробии я напишу: “Я люблю тебя и верю в тебя”».
— Я тоже тебя люблю и верю в тебя, — улыбается художник, тяжело опуская голову на руку Теда.
Тед смотрит на картину, на себя — на пирсе, рядом с лучшими друзьями в то последнее лето детства. Потом смотрит на подпись в нижнем углу, на черепа, которые художник всегда рисовал рядом со своим именем, и говорит:
— Я видел черепа на стене сегодня. Первый раз за... не знаю... годы?
— Я не знал, как мне их не хватало, — отвечает художник — устало и счастливо, как пятилетний после долгого дня с новым другом.
— Кто была та девушка в переулке? — спрашивает Тед.
Художник возбуждённо улыбается.
— Её зовут Луиза! Её лучшая подруга звалась Рыбкой! Луиза сбежала, числится пропавшей, но завтра ей исполнится восемнадцать — и она просто пропадёт. Она спит в машинах. И она рисует так, что... так, что... ты видел стену, Тед? Она рисовала так, что... так, что крыши слетали с домов.
Уголки рта Теда дрожат, когда он признаётся:
— Я так давно хотел снова увидеть, как ты рисуешь черепа.
Художник спокойно моргает:
— Пасха. Появилась девушка, которую преследовали. Она была добра к бездомному в переулке... и разрисовала церковь. Для веры в Бога нужно меньше, Тед.
— Да, — неохотно соглашается его друг.
— Не плачь обо мне, Тед. Я пережил всё. Это была долгая, долгая жизнь, и в конце её я увидел кое-что невероятно прекрасное.
Тед сникает.
— Картины той девушки?
— Нет. Тебя. Я увидел тебя.
У Теда звенит в ушах, когда он прижимается лбом к краю кровати. Впоследствии это ощущение будет казаться ему длившимся несколько дней — потому что так звучит смерть. Когда-то по мёртвым звонили церковные колокола; теперь — телефоны, и чем больше звонков, тем важнее был человек. Когда умирает всемирно известный художник, телефоны звонят на каждом континенте, о нём говорят в новостях, плачут незнакомые люди. Искусство так велико и непостижимо, что учит нас скорбеть о чужих.
На рассвете следующего дня даже самые суровые критики — даже те, кто никогда не написал о картинах художника доброго слова, — прошепчут «О нет...» в трубку, услышав, что случилось. И Теду придётся простить их: в горе мы вспоминаем, что мы — люди. В жизни мы можем быть врагами, но перед лицом смерти видим истину: мы один вид, у нас есть только друг друг, и куда ты идёшь, туда последую и я.
Телефоны незнакомцев будут звонить по всему миру — но больше всего, наверное, будет звонить собственный телефон художника, бесконечно, в темноте: Тед будет набирать его номер снова и снова. Это и есть самое трудное в смерти: ничего. Мир сжимается без него — потому что вместо него просто пустота. Вибрация его смеха, запах его кожи, его номер телефона. Как человек, значивший для Теда всё, может стать... ничем? Именно непостижимость смерти сводит людей с ума — так, что мы забываем, как дышать и ходить, и целые ночи бродим в тёмных комнатах и звоним, и звоним, пытаясь понять, как может существовать номер телефона, которому больше никто не принадлежит.
Художник в кровати закрывает глаза, и в его голосе так мало силы, что Теду приходится читать по губам: «Напиши на надгробии: "Этот гроб меня полнит?"»
Это была долгая, долгая жизнь — и в самом её конце художнику удаётся заставить кого-то, кого он любит, рассмеяться в полный голос так, что каждая стена поёт. Для веры в Бога нужно меньше.
Если кто-то из медсестёр, спешащих мимо по коридору, и видит, что Тед делает дальше — они достаточно милосердны, чтобы притвориться, что не заметили. Почти сорокалетний мужчина осторожно залезает на кровать. Четыре руки переплетают пальцы; тела так близко, что когда один мужчина засыпает — засыпает он со слезами другого на губах. Вот Тед лежит рядом с любовью всей своей жизни. И любовь всей его жизни не боится, не злится и вообще уже не лежит в больничной кровати. Она лежит на пирсе под солнцем, с морской солью на коже и поцелуями Теда на веках.
Так засыпает всемирно известный художник — и вскоре телефоны звонят повсюду, и о нём говорят в новостях, и на рассвете его смерть принадлежит всем и всему. Но совсем недолго той ночью в той больничной палате она принадлежит только Теду. Тихий выдох сквозь щетину бороды, последний тихий удар сердца — и мир стал меньше.
Самое-самое последнее, что шепчет художник: «Найди Луизу. Отдай ей».
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Луиза просыпается в свой день рождения одним из самых странных способов, которыми вообще можно проснуться: она замечает, что её кровать движется. Она растерянно моргает на потолок и стены и вскоре понимает, что существует вполне логичное объяснение: кровать — не кровать, а заднее сиденье автомобиля. На несколько мгновений её охватывает настоящая паника: единственная причина для этого, которую она находит, — что её похитили. Но потом она садится — и похититель, женщина неопределённого возраста, весело подпевающая радио, замечает её в зеркале заднего вида и визжит от ужаса. Только тогда Луиза вспоминает, что уснула в машине прошлым
