Зима и весна дерутся за всё живое. Художнику тридцать девять лет, и он умирает. Об этом знают только Луиза и ещё один человек. Ну, Луиза, ещё один человек и одна кошка. Художник слышит полицейских за спиной — но не боится. Просто смотрит на картины на стене и думает:
Какой прекрасный день.
Первый полицейский хватает его за плечо — и художник совсем не собирается красить полицейского, но тело его так слабо, что он теряет равновесие и нечаянно направляет баллончик вверх. Краска оказывается розовой, а форма полицейского — синей, так что когда баллончик наконец падает из рук художника, полицейский выглядит как конфетти на языке жирафа. Художник почти не чувствует, как его кладут на землю; он бьётся головой об асфальт, рассаживает лоб до крови. Полицейские не видят перед собой всемирно известного художника — только бездомного, разрисовавшего церковь. Это было наполовину правдой: дома у него действительно не было. Совсем недавно у него была огромная квартира, полная прекрасных вещей, — но он продал всё, чтобы купить кое-что другое. Вот для чего была та коробка, которую Луиза заметила за мусорным баком. Но художник был грязным не потому, что спал на улице, как решила Луиза: просто довольно безумная девушка врезалась в него и он упал на землю, а земля оказалась из земли. Ни одеяло, ни кошка ему не принадлежали.
Кошка, собственно, вовсе не бездомная: у неё прекрасный дом в зажиточном районе, где её очень балуют. Это весьма среднеклассовая кошка. Просто она любит иногда улизнуть и прожить другую жизнь — слоняться по ночному городу в компании художников, искать приключений и пачкать шерсть. Некоторые кошки такие.
Когда полицейские поднимают мужчину с земли, он — как тряпка у них в руках, висит почти безжизненно, — они что-то кричат, но вдруг их перекрывает паническое восклицание другого мужчины. Он худощав и элегантно одет — в пиджаке и брюках, в которых явно не спал. Лицо чисто выбрито там, где у художника борода. Глаза взрослые и серьёзные — там, где у художника они были переполнены детским любопытством. Мужчина подбирает с земли очки одной рукой, другой прикрывает глаз, и вздыхает:
— Вы... Луиза?
Её взгляд мечется от одного конца переулка к другому — проверяет, есть ли возможность убежать.
— Вы из полиции? — подозрительно говорит она.
— Если бы я был из полиции, вы бы уже сидели под арестом за нападение, — коротко отвечает он. Английский у него безупречный, но с забавным акцентом.
Луиза огрызается:
— Нападение? Это вы подкрались ко мне! Я думала, вы убийца, и я вообще-то ничего в вас не бросала — просто бросила куда-то... в вашу... общую сторону!
Тед делает очень глубокий вдох.
— Прошу прощения, что моё лицо оказалось на пути вашего снаряда, — говорит он сухо, водружая теперь уже весьма кривые очки обратно.
— Принято! — совершенно серьёзно кивает Луиза.
— Господи, теперь понятно, почему вы ему понравились... — стонет Тед, хотя это совсем не звучит как комплимент.
— Кто? — восклицает Луиза.
— Он, — говорит Тед — с той серьёзностью, которую принимают взрослые, когда весь день стараются не заплакать, — и указывает на черепа на стене.
Луиза растерянно моргает и отчаянно пытается вспомнить, как надо дышать.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Кошка? Разумеется, убегает, когда появляется полиция. Кошки, может, и не много знают о тюрьме, но эта — достаточно. Она уличная кошка и становиться арестованной не намерена. К тому же она знает: когда люди узнают, что мужчина — всемирно известный художник, они будут к нему добрее. А вот к ней — хуже, когда выяснится, что она не бездомная. Мы хотим восхищаться мужчинами, но нам нравится жалеть кошек — так устроен мир. Поэтому кошка решает, что самое разумное — пойти домой на ужин, — и направляется к другому концу переулка. Это последний раз, когда она видит художника. У животных нет телефонов, которые звонят на рассвете, — им очень повезло: они никогда не узнают, что потеряли кого-то. Но в конце переулка кошка ненадолго останавливается, оглядывается, проводит хвостом по ещё не высохшей краске на стене — и, если не знать, можно было бы поклясться, что у неё слёзы на глазах.
Луиза? Бежит, пока горло не начинает лопаться от нехватки кислорода и счастья. Хоть раз в жизни она рисовала стену вместе со своим кумиром, рисовала всем своим существом — и было поразительно, что здание устояло, что её колотящееся сердце не разнесло все кирпичи. Она бежит так далеко в тот вечер, что когда наконец вскрывает припаркованную машину и ложится спать, то отключается на заднем сиденье, едва захлопнув двери. Так крепко она не спала с тех пор, как рядом спала Рыбка.
Художник? Тоже спит — и видит во сне лето и одного мальчика. Когда позже той же ночью он открывает глаза в больнице и моргает на яркий свет, то различает только силуэт элегантно одетого мужчины в кресле рядом. Художник шёпотом спрашивает с надеждой:
— Ты... здесь?
Мужчина по имени Тед нежно берёт его за руку, наклоняется ближе, терпеливо ждёт, пока художник его узнает. Тогда художник шепчет:
— Прости... я на секунду подумал, что ты Йоар...
— Знаю, — грустно говорит Тед, потому что художник произносит имя Йоара каждую ночь во сне.
Эти двое знают друг друга вечно — почти всю жизнь. Если вы любили кого-то так, как Тед любит художника, — так сильно, что готовы, чтобы тебя приняли за кого-то другого, лишь бы увидеть, как лицо друга светлеет хоть на несколько секунд, — тогда вы знаете, что он чувствует. Иначе объяснить, наверное, невозможно.
— Мы в больнице? — удивляется художник, растерянно оглядывая комнату.
— Да, — кивает Тед.
— Не в полицейском участке?
При этих словах Тед пытается скрыть раздражение — не очень успешно.
— Полиция решила, что ты бездомный! Решила, что ты вандал! О чём ты вообще думал? Если бы я не услышал крики из переулка...
Художник перебивает его слабым голосом, едва различимым:
— Она ушла?
Тед в отчаянии воздевает руки.
— Девушка из переулка? Да, я видел, как она убежала, — полиция была занята тобой.
— Хорошо, хорошо, — улыбается художник, медленно моргая, как измотанный ребёнок, который совершенно-совершенно-точно-ни-капельки не устал.
— Это было на земле. Это её? — спрашивает Тед, вытаскивая из кармана открытку.
— Да, да, — несчастно шепчет художник, проводя по
