это невозможно. Он каждый день проверял счет, денег было достаточно.
Он зашел в родительскую спальню и заметил на потолке след от протечки. Штукатурка местами отвалилась. Кажется, протечка была давно; почему же никто не сделал ремонт? Реми вспомнил квартиру Первеза, где царил безукоризненный порядок. Придется откровенно поговорить с кузеном и его женой, возможно, даже пригрозить, что не перепишет на них квартиру. При мысли о конфликте скрутило живот.
Он сел за старый письменный стол отца и выдвинул ящик, где тот хранил счета за коммунальные услуги. Обнаружил стопку нераспечатанных конвертов. Разорвал конверт из водопроводной компании: этот счет тоже был не оплачен. Какого черта? Им чудом не отключили воду и электричество. Завтра он возьмет эти счета с собой в больницу и оплатит, пока будет сидеть у кровати матери.
Он поискал в глубине ящика отцовский бронзовый нож для писем, который дарил ему на день рождения. Когда Реми был подростком, в летние каникулы он часто приходил к отцу на работу в инженерную компанию, сидел в прохладном благодаря кондиционеру кабинете Сируса и пил газировку. Он обратил внимание, что отец распечатывает письма указательным пальцем, и на следующий же день поехал в сувенирный магазин и купил нож для писем с резной рукояткой. Получив подарок, отец поцеловал сына и поблагодарил его не только за нож, но и за проявленную заботу. Пальцы Реми коснулись холодного металла. Поверх ножа лежал конверт; Реми достал его.
«Для Реми, — гласила надпись на конверте. — С любовью, папа».
Реми растерянно уставился на конверт, подписанный дрожащей отцовской рукой. Его почерк был почти неузнаваем, а рядом с именем Реми стояла клякса. Должно быть, отец воспользовался своей любимой ручкой «Паркер», которую после его смерти Реми забрал с собой в Америку и уже три года подписывал ей контракты в рекламном агентстве. Но когда Сирус сочинил это письмо и почему мать его ему не передала?
Он вскрыл конверт. Первым делом обратил внимание на дату: 3 февраля 2016 года. Значит, отец написал это за несколько дней до того, как впал в кому, еще перед тем, как Реми прилетел с ним попрощаться. Реми разгладил сложенный пополам листок бумаги и прочитал:
Дорогой сын, прости меня.
Я пытался.
Но так и не смг.
Будь лчше меня.
Я буду вечно тебя любить.
Папа
Реми трижды перечитал записку. За что отец просил прощения? За то, что умирает? Что значит «так и не смг»? «Не смог»? Но чего? «Пытался, но так и не смог» — о чем это он? Письмо лежало в глубине ящика. Отец его спрятал, но зачем? Ведь оно предназначалось Реми, и когда отец писал его, он знал, что Реми уже летит в Индию. Значит, это маминых рук дело. Она спрятала от него последнее послание отца. Он не думал, что она способна на такое. Жестокость и эгоизм ее поступка поразили его в самое сердце.
В ту ночь он уснул, прижимая к груди записку от отца. «Завтра я обо всем ее расспрошу, — подумал он, засыпая. — Возможно, этому есть логичное объяснение».
А потом он вспомнил, что мать больше не говорит.
Глава восьмая
На следующее утро Реми приехал в «Парси дженерал». Доктор Билимория с ассистентами уже осматривали Ширин в палате. Ординаторы шикнули на Реми, когда тот вошел: Билимория как раз слушал легкие матери. Закончив, он взглянул на Реми и беззвучно прошептал: «Без изменений».
Когда врачи ушли, ночная сиделка передала Реми последние новости. У Ширин опять поднималась небольшая температура. Она почти не реагировала на людей.
— Утром она немного поела, — добавила Манджу, — но только пару кусочков. Я пыталась ее накормить, но что я могу сделать? Она очень упряма. — Девушка взяла сумку. — Что ж, сэр, мне пора. Увидимся вечером.
— До встречи.
После ухода Манджу Реми достал письмо Сируса и поднес к глазам Ширин.
— Мама, — сказал он, — вчера я нашел это письмо в папином столе. На конверте мое имя. Почему я раньше его не видел?
На миг ему показалось, что взгляд Ширин сфокусировался на письме, но не успел он обрадоваться, как ее глаза снова потускнели, а лицо приняло изможденное выражение. Мать отвернулась к стене.
«И это всё? — хотелось закричать Реми. — Ты даже ничего не скажешь? Не объяснишь, что пытался сообщить отец?» Гнев разгорался в нем медленно, как пламя, ползущее по фитилю, и вскоре от вчерашнего сочувствия к матери не осталось и следа.
Медленно шли часы. Реми выписал чеки на просроченные счета, надеясь, что еще не слишком поздно. Утром он хотел постучать в дверь Первезу и потребовать объяснений, но передумал. Решил, что не стоит говорить с кузеном на горячую голову.
Он ответил на пару писем по работе, но интернет был такой медленный, что вскоре Реми отчаялся и выключил телефон. Уже в вечер прилета он понял, что эта поездка будет отличаться от предыдущих: ему пришлось зайти в салон связи в аэропорту Бомбея и купить местную сим-карту. Раньше Сирус давал ему свой второй телефон. Отец всегда пытался облегчить его пребывание в Индии. Но в этот раз никто не встретил его с распростертыми объятиями, и он не испытал той головокружительной радости, которую всегда ощущал, когда его встречал папа. Никто не набил морозильник кулфи и мороженым, не запасся свежими пирожками с курицей к его приезду. Ничего похожего на эти пирожки Реми в Штатах так и не нашел. В эту поездку его ждали одни только разочарования: отказ Моназ отдать ребенка, неожиданная болезнь матери.
В обед медсестра принесла поднос с едой. Реми поднял крышку. Запеченная рыба и вялая зеленая фасоль. На десерт — красное желе.
— Мама, просыпайся, — он слегка потряс ее за плечо. — Вставай. Есть пора.
Он приподнял спинку кровати, нарезал рыбу на крошечные кусочки и поднес вилку к ее рту. Ширин сжала губы.
— Ну давай, — стал уговаривать он ее и попытался приоткрыть ей рот, нажав большим пальцем на подбородок. — Давай, мама. Ты должна поесть.
Она упрямо сжала зубы. Кожа да кости, а все упирается, подумал Реми. Взглянул на желе.
— Может, хочешь желе? Ты же любишь желе.
— Кхок, — прохрипела Ширин. — Кхок.
И снова какое-то странное слово. Голос Ширин был скрипучим, как дверь, которую сто лет не открывали. Но по ее глазам он видел, что она изо всех сил старается произнести слово правильно.
Кхок. Реми повторил:
— Кхок? Кок?
Может, кока? Кока-кола? Она хочет кока-колу?
— Ты
