для победителей, на самую верхнюю ступень которого поднялась Ёнчхун. Ведущая вручила ей огромный трофей необычной формы с рельефным изображением мускулистых рук и тележки, полной песка, и Ёнчхун легко подняла его над головой. Занявшая второе место Вончжу получила серебряную медаль размером с кулак. Она бросила сердитый взгляд на Ёнчхун и постучала носком по пьедесталу.
– Эй, бука, тебе через два дня будет 80! – крикнул кто-то из зрителей, и трибуны разразились хохотом. Вончжу сорвала с себя солнцезащитные очки, швырнула их на землю и, подняв кулак, выкрикнула пару ругательств в сторону толпы.
– Ёнчхун снова найдет повод не участвовать в забеге с перекатыванием валуна.
– Боится проиграть?
– Нет. В каждой из дисциплин она может занять первое место. Но когда дело доходит до перекатывания валуна, всегда исчезает: то у нее расстройство желудка, то забыла снаряжение дома, то плиту не выключила.
– Зачем?
– Это коронная дисциплина Вончжу.
– То есть Ёнчхун всегда уступает ей победу?
Сокчэ лишь ухмыльнулся, обнажив окровавленные зубы.
– Ладно, мне пора. Еще увидимся.
Вдалеке по ступеням вниз бежала бабушка Кильчжа. Мужчина помахал ей рукой и ласково крикнул:
– Теща!
Та обернулась и тепло улыбнулась в ответ. Покрытая с ног до головы песком, Ёнчхун с огромным трофеем в руках поднялась на трибуну. Вблизи кубок казался еще больше и причудливее. Я осторожно коснулась его кончиками пальцев – нагретый солнцем металл обжигал, а замысловатая гравировка мышц и сухожилий впечатляла своей детализированностью.
Достав из спортивной сумки полотенце, Ёнчхун вытерла пот и, даже не отдышавшись, с суровым выражением бойца, готового к новой битве, побежала обратно на поле. Она выступала во всех финалах, кроме одного, и неизбежно побеждала, принося и аккуратно складывая рядом со мной кубки разных форм и цветов. К концу дня я оказалась практически погребена под наградами.
Когда солнце уже начало клониться к закату, соревнования завершились. Участники и зрители спустились на поле, где должна была пройти церемония закрытия и вручения награды лучшей спортсменке. Я тоже присоединилась к толпе. Воздух все еще дрожал от жара и осязаемой, густой энергии. Казалось, стоит протянуть руку – и можно ее поймать, вдохнуть, проглотить. На импровизированную сцену поднялась ведущая и взяла микрофон:
– А-а-а, проверка звука. Раз-два-три…
Но не успела она договорить, как на сцену легко вскочила Ёнчхун. Ведущая поспешно протянула ей награду:
– Звание лучшего спортсмена снова получает Ван Ёнчхун!
Бабушка подняла над головой пояс, который в лучах солнца вспыхнул золотом. Все жители деревни разразились аплодисментами, кроме одной Вончжу, прижимавшей к груди кубок за первое место в забеге с перекатыванием валуна. Воздух разрезал свист. А за спиной празднующей Ёнчхун сверкало море.
* * *
Дзинь.
Меня разбудил колокольчик на входной двери. С трудом разлепив глаза, я посмотрела на часы. Секундная стрелка только что перескочила вперед. Ровно семь утра. Ужасно пунктуально. Я инстинктивно накрыла голову подушкой, плотно прижимая ее к ушам. Если не принять меры, из-за шумной компании у меня лопнут перепонки.
– Ха-ха-ха-ха!
Как и ожидалось. То ли на следующий день после спортивных соревнований, а может, чуть позже, но в какой-то момент конечной точкой маршрута утренней пробежки бабушек из Кучжольчхори стал дом Ким Мёнхи. Я спала в самой дальней комнате второго этажа, но слышала их разговор так отчетливо, словно они стояли у изголовья моей кровати.
Тема всегда была только одна: «Нас беспокоит, что Кан Хаго ничего не делает».
Могли бы прийти и сказать об этом мне в лицо, а не разыгрывать каждое утро спектакль. И вот опять: кто-то надрывается, а кто-то затыкает уши.
– Кильчжа, у меня в последнее время сердце уж очень быстро стучит.
– Ёнчхун, так, может, ты, когда на днях за пределы деревни выходила, красивого дедушку встретила?
– Нет же, не в том дело. Колотится так, что вот-вот выскочит.
– Это аритмия. В нашем возрасте опасны любые переживания. А аритмия убивает. Ёнчхун, мы уже не девочки, если пустишь болезнь на самотек, не успеешь глазом моргнуть, как окажешься в могиле.
– Ну аритмия так аритмия. Пора – значит, пора. На одну старушку станет меньше. А причина моих проблем с сердцем – молодая девчонка, которая сиднем сидит дома и носа на улицу не высовывает. Ноет, что жизнь бессмысленна и хочет умереть. Ну, значит, и я тоже: оставлю все как есть и отправлюсь прямиком к Иисусу, Будде и Аллаху.
– Ой-ой, у меня тоже сердце что-то прихватило. Пожалуй, попрошу завтра Вончжу заранее пошить мне погребальный наряд, тогда хоть спокойнее будет.
Еще сильнее зажав уши подушкой, я вспомнила, что два дня назад Ёнчхун рассказала мне о Ким Мёнхи. Сперва она вовсе не хотела говорить – боялась меня расстроить, – но в итоге не успела я толком ничего спросить, вывалила на меня тонну информации. Ким Мёнхи умерла от «неизлечимой болезни». На этих словах Ёнчхун не выдержала и разрыдалась. Я же не чувствовала особой скорби. Просто не могла оплакивать женщину, которую никогда не видела и чей голос никогда не слышала, только потому, что она меня родила.
Сегодня утром я вновь вспомнила о смерти Ким Мёнхи, потому что примерно поняла, о какой «неизлечимой болезни» говорила Ёнчхун.
«Единственное, от чего страдала Ким Мёнхи, – это стресс. Эти бабки вваливались в ее дом без спроса и лезли в личную жизнь, доводя до ручки. Никто на свете не сравнится с трудолюбивыми, упрямыми и чересчур здоровыми жительницами Кучжольчхори. Даже ужасная Ким Мёнхи, бросившая собственного ребенка, не выдержала и, должно быть, умерла от сильнейшего стресса. Да, точно».
Я зажала уши, свернулась калачиком и накрылась одеялом. Но со временем голоса бабушек, казалось, становились только громче. Еще и в окно бил ослепительный солнечный свет, отчего остатки сна полностью испарились. Не в силах сдержать нахлынувшее разочарование, я забила ногами в воздухе. И тут…
– Вуф.
Звук был тихий, но отчетливый. Мое тело окаменело, словно его залили бетоном. Кончика большого пальца коснулось что-то колючее, влажное и теплое. Живое. Я превратилась в радар, улавливая звуки, которых раньше не замечала: шорох и едва уловимое сопение.
– А-а-а-а!
Я завизжала и подскочила на ноги. Под одеялом, из которого мне удалось вырваться, вздулся холмик. По коже побежали мурашки. Что, если это опасный зверь? Когда он успел туда забраться? А если выскочит и начнет носиться по комнате? Я не то чтобы цеплялась за жизнь, но быть растерзанной тоже не хотелось. О подобной ужасной смерти я бы даже думать не стала. Поэтому прямо сейчас мне нужно выжить.
Я схватила огромную пластиковую корзину для белья и осторожно накрыла ею вздувшееся одеяло, потом села сверху.
– Хаго! Мы, конечно, обсуждали твой погребальный наряд, но еще не время умирать.
– Сначала нужно спросить, что случилось. Хаго, ты
