Навуходоносора. Я хочу обсудить с Ремом Аркадьевичем первые шаги после вступления войск в Москву.
Ушац продолжал ужасаться тем ужасом, какой возникает при долгом созерцании звёздной бездны. Это был ужас предстоящего творчества. Его вовлекали в уличные бои, аресты, допросы, массовые казни. Он будет украшать эшафоты цветами, придумывать наряды для казнимых, заказывать «музыку лязгающих топоров». Его вовлекали в небывалое творчество, уповая на его магический дар, на бесподобное искусство превращать уродливую жизнь в прекрасную смерть.
– Я могу на вас положиться, Леонид Семёнович? Вы подготовите мою встречу с Пилевским? – губы Наседкина любезно упрашивали, а глаза орали, приказывали, безжалостно требовали. – Вы согласны ехать в Россию?
– Да, – чуть слышно ответил Ушац.
– Тогда ещё одна просьба. В Москве к вам обратится господин Раджаб Усулов. Он интеллигентный таджик, работает в Институте стран Азии и Африки.
– Что я должен сделать?
– Ничего. Пусть состоится знакомство двух интеллигентных людей.
Ушац возвращался в Москву через Стамбул, и его приближение к России было изнурительным ожиданием расправы. Он принимал из рук очаровательной стюардессы стакан виски и ждал, что стюардесса набросит ему на запястья наручники. В аэропорту он оглядывался, не появятся ли агенты в чёрных шляпах, стиснут его с боков и поведут в машину с тонированными стёклами. Садясь в такси, он смотрел на широкую спину водителя, стараясь угадать под пиджаком портупею. Он ненавидел Россию за то зло, что ей причинил, и готов был причинять ещё большее зло, чтобы избежать возмездия.
Он встретился с Анной Павловной в небольшом итальянском ресторанчике «Курсиро», где подавали сырую средиземноморскую рыбу. Ушац помнил, как Анна Павловна с несчастным лицом, выполняя его жестокий наказ, держала за хвост мокрого сибаса, несла к хохочущему за соседним столиком господину. Теперь сырое рыбье мясо служило напоминанием Анне Павловне о той жестокой казни.
– Лёнечка, зайчик мой ненаглядный! Вернулся к своей любящей курочке! Курочка так ждала своего зайчика! Курочка ходила в церковь, ставила свечку, чтобы зайчика не обидели злые люди.
– Представляю, как в храм входит курица и несёт в лапе зажжённую свечку. «Чудо о курице»! – захохотал Ушац, глядя в поглупевшее от счастья лицо Анны Павловны.
– На войне такие страсти! Руки, головы отрывают. Смотрю телевизор и плачу. Где там мой зайчик? Вспоминает ли свою курочку? Или его приворожила бойкая хохлушка, и он забыл свою курочку!
– А хохлушки ничего себе, – Ущац следил, как его слова причиняют боль Анне Павловне, и в глазах у неё появляются слезы, – толстенькие попочки у хохлушек. Грудки, как яблочки. Губки, как малинка. Ты ешь, ешь сырую рыбу. От неё с лица экзема сходит. Приложи к лицу сырую рыбу, сразу похорошеешь.
– Лёнечка, я тебе хотела сказать, – Анна Павловна, боясь расплакаться, шмыгала носом, – только ты не пугайся, Лёнечка.
– Что хотела сказать? – он смотрел с отвращением на её большой хлюпающий нос. Этим хлюпающим носом встречала его Россия.
– Только ты не пугайся. У зайчика и у курочки будет ребёночек. Я забеременела, Лёнечка.
Ушац смотрел на её нос, который она прятала в скомканный платочек, и не сразу внял услышанному.
– Я беременна, Лёнечка!
Это показалось забавным. От зайчика и курочки должен родиться пернатый заяц или курица с заячьими ушами. Но потом сообщение о ребёнке уязвило его. В этой немолодой, некрасивой бабе с деревенским лицом таился крохотный Ушац, красавчик с чёрными каплями глаз, сверкающими, как горный хрусталь, с миниатюрными алыми губками, с крохотной горбинкой носа. Эта мысль испугала. Баба родит и будет водить с собой замарашку, повсюду хвастая, что это ребёнок Ушаца. И об этом поведает мерзкая телепередача.
– Избавься от ребёнка. Не время рожать детей. Скоро с неба посыплется много бомб, и они упадут на детские коляски. Я найду хорошего врача.
– Лёнечка, я так хотела ребёночка, но Бог не давал. И вот от тебя получилось. Родим ребёночка, Лёнечка.
– Мы с тобой два нелегала. Наш удел разведка, а не семья.
– Он будет таким прекрасным, красивым. Таким же, как ты, талантливым. Ты полюбишь его!
Ушац хотел сказать ей грубое, оскорбительное, про её дряблые щёки, морщины у глаз, перезрелые груди. Хотел надругаться, залепить ей лицо ломтями скользкой фиолетовой рыбы, чтобы отплевывалась, фыркала, вырывалась, а он хохотал, толкал в её толстые губы скользкую рыбью плоть.
Но вдруг пропал злой хохот. Её некрасивое заплаканное лицо показалось спасительным. Округлые щёки, беспомощные мягкие губы, преданные, с выцветшей синевой глаза. Она была той, кто спрячет его, заслонит. Он укроется в ней от беспощадной России. Россия станет искать его, чтобы покарать за совершённые злодеяния, но увидит это русское бабье лицо и отступит. Россия не найдёт его в ней, потому что она и есть Россия.
Эта мысль была избавительной. В ней, в её русском чреве прорастало вброшенное иудейское семя, и в их рождённом сыне сольются две стихии, единые при сотворении мира, разделённые Бог весть за какие вины, чинившие друг другу множество бед и страданий, но теперь, перед скончанием мира, вновь обретшие единство. Он и Анна Павловна, зачавшая от Ушаца плод, возвращают долгожданное, завещанное Богом единство.
Мысль была грандиозной, библейской. Он, уронив своё семя в лоно Анны Павловны, приближал скончание мира, в котором две великие стихии слились в гармонии.
Анна Павловна спрятала платочек, смотрела на Ушаца умоляющими влажными глазами, и в этих коровьих глазах было столько кротости, мольбы, надежды на благо, на чудо, что Ушац испытал к Анне Павловне нежность, вину перед ней, желание приласкать. Он протянул к ней руку, коснулся волос, стал гладить. Она перехватила его руку губами, целовала. Он не отнимал руку, чувствуя её поцелуи, её дышащие коровьи губы.
– Миленький, Лёнечка, давай убежим. Ну их всех! Мирзоева с его собачьими свадьбами, Артура Витальевича Наседкина с его хохлами. Никакие мы не нелегалы. Мы муж и жена, и у нас скоро будет ребёночек.
– Куда же мы убежим? Что станем делать?
– Уедем в мой родной городок Мещовск под Калугу. Бедненький, тихий, Богом забытый. Там у меня родня, помогут с работой. Хоть в школу учительницей, хоть в магазин торговать. Ты в дом культуры, в кружок рисования. Город у нас хоть и махонький, но знаменитый. «Город двух цариц». Отсюда Иван Грозный в жены Евдокию Лопухину взял. Есть колокольня с часами, двести лет ходят, не останавливаются. Старичок часовщик поднимается на колокольню, заводит часы. Когда он умрёт, ты станешь часовщиком.
– Как же мы с тобой станем жить? Ведь я даже фамилии твоей не знаю.
– Лопухина.
– Царица моя! – Ушац верил в избавление. Видел пред собой ту, для которой он ненаглядный, кому он приносит счастье. И видя её счастье, был счастлив. Любил её,
