немытой посуды стояла кожаная аптечка с потертым красным крестом на крышке, из которой торчали грязная вата, аптечные склянки и перетянутые резинками для волос упаковки таблеток. Маша морщилась, но терпела, с шипением втягивая воздух, когда прикосновение палочки было особенно жгучим.
– Нет, что ты, – отозвалась она безразлично. – Он никогда пальцем бы меня не тронул. Это валькирии, я тебе про них рассказывала. А, не важно…
– Вот маленькие дряни! – возмущалась Ната, с наседочьим пылом увиваясь вокруг. – Это потому что мы образованные, – объясняла она Герману. – Нас за это здесь всегда ненавидели. Потому что народ здесь дикий. И дети у них такие же дикие!
Была она хоть и пьяна, а все же обеспокоена не на шутку, несмотря на явное пренебрежение, которое выказывала ей Маша. Та, обозлившись, отмахнулась от матери.
– Да отвяжись ты! – бросила она, ужаленная прикосновением палочки.
– Маша! – одернул ее Герман.
Маша покорилась и дала прижечь глубокую царапину на шее.
– Ненавижу Чекалин, – сказала она, глядя в окно невидящим взором. – Ненавижу это жалкое, грязное, гнилое болото…
– Я с ними поговорю.
– Да ну, парень! – махнула на него Ната. – Что ты их, бить будешь? Тут надо по-женски. Это я с ними поговорю. С этими… потаскухами!
– Это ты потаскуха! – вдруг ощетинилась Маша. – Ты! Да, ты! Ты ничем не лучше их!
Ната посмотрела на Германа и по лицу ее, вмиг протрезвевшему, пробежала как бы невидимая судорога.
– Ну вот зачем она со мной так? – сказала она печально и бросилась вон из кухни. При этом она неловко, на ходу, поставила пузырек с йодом – тот покачнулся на краю стола и полетел вниз.
На полу у машиных ног расползалось, затекая в щели между досками, большое коричневое пятно.
3
Солнце давно зашло, а над раскопом еще держались синеватые сумерки, лишь по краям, в зарослях у ограды, уже вполне перешедшие в темноту. В небе висели низкие облака, плотные, лохматые, цвета темного пороха, странно-неподвижные после долгого дневного дрейфа. От крупных полированных булыжин, кое-где белевших в кладке домов, исходило как бы легкое свечение, словно они целый день копили свет, а теперь отдавали.
Маша и Герман сидели на выщербленной плите, бывшей когда-то крыльцом хазарской усадьбы. Перед ними скользкой грудой чернел пластиковый мешок с мусором, старый и грязный, оставленный здесь еще до начала дождей. В нескольких местах полиэтилен был прорван веточками, и сквозь прорехи глядели набухшие от воды бумажки и листья.
Чувство унижения и стыда, еще не вполне улегшееся в Маше, придавало ей гордый и несколько отчужденный вид. Она и сидела немного в стороне, всего на сантиметр какой-нибудь дальше, чем обычно, но так, что расстояние все-таки ощущалось. Впрочем, возможно, отчужденность эта была вызвана не только стыдом. Час назад, предложив пойти на руины, Маша сказала, что хочет проведать крепость, но Герману показалось, что ей нужно сообщить ему что-то важное.
– Это давно тянется, года четыре уже, – рассказывала она, покачивая носком кроссовка и угрюмо следя за этим качанием. – То есть, началось раньше, конечно, но в детстве всё как-то было безобидно – так только, дразнили иногда. Я их, они меня. Помню, мы даже играли вместе. Подумать страшно, я и валькирии – в одной песочнице! А потом, классе в пятом, в них как будто зверское что-то проснулось. И сразу пошла у меня с ними война.
Она дотянулась и легонько подавила мешок носком ноги. Из нескольких дырок внизу выступила грязная вода.
За оградой уже стояла равномерная темнота, прошитая стежками желтеющих окон. В одном из ближайших дворов надрывалась собака. Она лаяла злобно, раскатисто и до странности однообразно, с коротким отрывочным «гав!» через равные промежутки времени. Минутами от этих монотонных звуков становилось не по себе.
– Но дело не только в валькириях…
Маша вдруг съежилась, и вся ее внешняя, напускная отчужденность моментально слетела. Она замолчала, опустила голову еще ниже и покосилась на Германа, как бы не смея взглянуть на него прямо. Наконец, набралась смелости и тихо сказала:
– Помнишь, я рассказывала про пьяницу, который тут убился? Из-за которого слухи про нечистую силу пошли? Так вот, это я столкнула того мужика.
Одолев первый, самый трудный барьер, она продолжала уже спокойнее, но все так же не смея поднять на Германа глаза:
– Я в тот день на раскопе была, убирала, как обычно. А он тут слонялся поблизости, шебуршал чего-то в кустах. Палкой по ним колотил. У него привычка такая была: напьется пьяный, и давай по поселку бродить. На руины часто заходил. Я его никогда прогнать не могла, он ведь высокий, хотя и тощий – страшновато все-таки. Сам уходил, когда набродится вдоволь. В общем… Он подкрался ко мне незаметно и пробовал меня хватать. Ну, я и оттолкнула его… слегка. Он и полетел… прямо в подвал. А подвал-то глубо-окий! Как будто нарочно самый глубокий выбрал. Он целую вечность туда летел. А потом как хрустнуло! У меня до сих пор мороз по коже из-за этого хруста. Я не виновата! Я бы ни за что не стала его толкать, если бы знала, что он на ногах не удержится.
Герман зябко перебрал плечами. Не от машиного признания – все-таки вечера, несмотря на бабье лето, стояли уже холодные. Признание его почему-то нисколько не удивило. Он и ждал чего-то подобного.
– Но проблема не в этом. То есть в этом, конечно… Я человека убила, вот что! Но сейчас – не в этом.
Снова пауза. Робкое шевеление носка.
– Шкет. Он все знает. Видел издалека. Он же вечно за мной шпионил, вечно ошивался где-нибудь рядом. Нет, он не шантажировал меня, ничего такого, ты не думай. Наоборот, подбежал тогда и сказал, что сам бы его столкнул, если бы рядом оказался. И за все полтора года – ничего, ни слова никому не сказал. В этом я уверена. Здесь такого не утаишь, все бы знали давно. И мне тоже – ни слова. Не намекнул ни разу, не напомнил. Не воспользовался.
Маша сдвинула красивые брови.
– Но теперь, когда ты появился… Он намекнул. Пригрозил, понимаешь? Что расскажет.
– Я с ним поговорю…
Герман смутился, не досказав: он вспомнил, что уже произносил сегодня эту фразу. Но прозвучало, должно быть, зловеще, потому что Маша вдруг встрепенулась – она, очевидно, по-своему истолковала его слова.
– Что? О чем? Убьешь его, как свидетеля? Брось сейчас же, слышишь? Даже в шутку не говори!
– Убивать я его, конечно, не стану. Но… черт! – Герман взъерошил волосы. – Можно же сделать что-нибудь.
– Что? Припугнуть его? Как? Это я преступница,
