это меня нужно пугать. Может, подкупить? Ну – доставай свои миллионы! – Маша нервно фыркнула. – В том-то и дело, что ничего не сделаешь.
Она снова подавила мешок носком ноги.
– Мне ничего не будет, если он расскажет. Я несовершеннолетняя. Да и про того Григория все знают, что пил беспробудно. Он, кажется, и в тюрьме успел посидеть за что-то подобное. Но и жизни мне тоже не будет. Ее и сейчас-то нет, но тогда – начнется. Я этих гадов знаю. Как услышат, что это я Григория толкнула, прохода мне не дадут.
– Уходить нужно из Чекалина, – добавила она глухо, озирая темную шеренгу домов за оградой, прошитую желтыми огнями.
Сказав это, она выжидающе замерла, но Герман молчал, как будто задумавшись о чем-то своем.
Над раскопом блуждал, тихо посвистывая среди камней, юркий пронизывающий ветерок.
Глава 6
Атака легкой кавалерии
1
В тот же вечер на другом конце Чекалина произошло еще одно неприятное событие, событие чрезвычайное и неслыханное, по крайней мере по местным масштабам. Произошло оно в ту минуту, когда Герман стоял на кухне у Маши, терпевшей прикосновения стеклянной палочки. Бабкин дом, где в это время находились остальные члены команды, подвергся нападению чекалинских мужиков, искателей хазарского клада, давно точивших зуб на непрошеных конкурентов. Здесь, однако, не обойтись без некоторой предыстории.
Весть об археологах, поселившихся у матери Веры Богдановны, уже тогда, в конце августа, быстро облетела Чекалин. Поначалу жители, надо отдать им должное, отнеслись к приезжим спокойно, во всяком случае, куда терпимее, чем во многих других селах и деревнях. Ведь бывали здесь археологи и прежде, раскапывали себе свою крепость, пили водку с местными мужиками, ухаживали за женским полом, за что иногда получали от мужиков (но всегда так, чуть-чуть, исключительно для порядка), словом, вели себя, как положено гостям. Чекалинцы были настолько либеральны, что приняли в свое время даже поляков – прежде всего за то, что те никогда не отказывались выпить, а главное, щедро угощали выпивкой сами. Русский человек в массе своей исповедует алкогольный интернационализм – это его самая прочная и живучая, самая столбовая идеология. Он сядет за стол хоть с моджахедом в чалме, хоть с покойным сенатором Маккейном, при условии, что и моджахед, и Маккейн не откажутся с ним дерябнуть. Наутро моджахеда ждет граната, подброшенная в нужник, но ночью будут братания и слезы, будет запотевшая банка малахольных огурчиков и расхристанная гармонь, воспевающая братство народов, а после таких щедрот, согласитесь сами, даже граната воспринимается как-то спокойнее.
Так вот, эти археологи были какие-то неправильные, мутные, как загадочно и недобро отзывались о них иные хуторяне. На раскопе они ни разу не появлялись, каждый день уезжали куда-то на своем УАЗе («шарфы какие-то копать» – пояснила допрошенная с пристрастием Вера Богдановна) и возвращались обычно только под вечер. Главное же, на радушное предложение соседей хлопнуть по маленькой отвечали горделивым отказом. Это с их стороны было уже огромной, прямо сказать – политической ошибкой. Ведь природный чекалинец по натуре кроток и простодушен, как пятилетний ребенок. Он подобен детсадовцу, который подходит к новичку и робко дергает его за рукав, пытаясь вовлечь в свою игру, и если новичок отказывается – о, вражда! Именно этого-то отказа и не смогли простить незваным шарфокопателям. Разве русский человек осуждает вас за то, что вы китаец или, скажем, негр? Он гордость в вас осуждает, вот что! Да он даже американца расцелует, чуть только поймет, что тот не гордый и готов сию же минуту хлопнуть за знакомство, а при случае даже и дерябнуть. Воистину гордыня – самый страшный порок на русской земле. Здесь вам простят разбойное нападение, вам простят престарелую тещу, выпоротую для забавы солдатским ремнем, но гордость – никогда. Готовность же выпить, то есть в известной мере обнажить свою душу перед другими, предполагает способность к смирению. Если чекалинцы смогли добиться этого от неразумных поляков, то уж от русского-то мужика с лопатой они вправе были этого ожидать? Но – не дождались…
Однако была в Чекалине партия, и весьма многочисленная, питавшая к археологам особенно враждебные чувства – а именно партия искателей хазарского клада. Об этих последних нелишним будет рассказать подробнее.
Кладоискатели составляли здесь особую касту, увенчанную в глазах остальных хуторян ореолом этакого потешного мученичества, ибо за долгие годы поиски их так и не увенчались успехом. Возникла эта каста еще в советское время, а именно в шестидесятые, когда в Чекалине появился отряд археологов под началом академика Крашенникова. Масштабные земляные работы, начавшиеся тогда на берегу Десницы, сами собою породили в умах мужиков мысль о сокровищах – оттуда, собственно, и пошла вся история.
В прошлом число кладоискателей было сравнительно невелико. В первые годы и даже десятилетия оно ограничивалось лишь кучкой энтузиастов, наудачу копавших ямы в собственных огородах и палисадниках, а также на всяком клочке ничейной земли, в самом Чекалине и его окрестностях – словом, всюду, где это можно было делать, не вступая в конфликт с законом. Подбирались они и к раскопу, но не очень близко, ибо при всякой более смелой попытке получали нагоняй от археологов. Наконец, совсем редко, не чаще одного-двух раз в год, наиболее отважные из них проникали непосредственно на раскоп, что физически было совсем не трудно, ввиду того что последний довольно долго был огорожен простой веревочкой, натянутой на тонких жердях. Случалось это всегда ночью, когда археологи, хватив лишнего, недостаточно бдительно охраняли вверенную им территорию. Перешагнув, с немалою опаской, через означенную веревочку, злоумышленники ворошили отвалы и понапрасну курочили лопатами уже расчищенные квадраты земли, подготовленные к утренней фотографической съемке. Но большого вреда не причиняли, да и эти редкие покушения прекратились, когда с появлением заповедника был, наконец, воздвигнут известный читателю забор, надолго ставший для ночных татей непреодолимою и грозною преградой.
Лишь много позднее, когда в стране наступили трудные времена, то есть в начале девяностых, ряды кладоискателей начали понемногу расти, захватывая всё новые и новые массы чекалинцев, преимущественно мужеского пола, дотоле к сокровищам равнодушных. Именно тогда обнаружилась любопытная закономерность: чем сумрачнее становилась эпоха, тем большее число жителей, отринув сомнения и здравый смысл, принималось искать хазарское золото. В последние годы, особенно тяжелые для страны, число их постоянно умножалось. К этому времени каста кладоискателей, прошедшая долгую эволюцию, приобрела уже вполне сложившиеся черты. Принадлежали к ней, большей частью, парии здешнего общества – спившиеся и полуспившиеся мужчины немногим за сорок, без определенных занятий или только с начатками таковых, часто
