с тоской промямлил Юра.
– Милицию надо вызывать! – возопил Володя.
– Какую, на хрен, милицию! – огрызнулся Табунщиков.
– Ну полицию!
– Нет ее здесь, понимаешь? Не существует в природе! Не предусмотрена местным законодательством!
– На крышу надо бы залезть, – сказал раздумчиво Бобышев. – Посмотреть, сколько их там.
Он был единственным, кто сохранял относительное спокойствие – сказывался человек войны.
– Ага! – съехидничал Табунщиков. – Залезешь ты – тебя оттуда мигом камушком сшибут!
– А может, «Археобус»? – предложил Юра. – «Археобус» завести? Пробить ворота – и на таран!
– Да ну! Задавишь еще кого-нибудь – отвечай потом за них. Так справимся!
– Как?
– Обыкновенно! Лопаты хватай – и вперед!
– Сашка дело говорит, – вмешался Жеребилов. – Больше на разговоры тратим.
Тут в соседней комнате с треском разлетелась форточка – видно, кто-то все-таки промахнулся мимо стены.
– …за народное добро! – ворвался в пробоину обрывок фразы. – Да за такое к стенке мало!
Звон разбитого стекла окончательно всех отрезвил. Жеребилов, а за ним Бобышев и Юра метнулись в прихожую, схватили штыковые лопаты и вылетели за дверь. Табунщиков спешно зашнуровывал ботинки, обутые прямо на мокрые ноги.
– Володенька, ты остаешься сторожить вещи. Нечего тебе карму портить. Чужих никого не впускай, сладкого много не ешь. Да, и вот еще что… Если я погибну, прошу считать меня колумнистом.
– Кем? – робко переспросил Володя.
– Коммунистом, ёж твою мать! – крикнул Табунщиков, исчезая в дверях.
Нападавших оказалось всего девять человек – еще двое, заранее смекнув, чем может кончиться дело, незаметно ретировались. Остальные растянулись по улице и бросали в дом щебнем, которым была подсыпана дорога. Некоторые стояли поодаль, рядом с соседским участком – смелости у этого народца не хватало даже на то, чтобы подойти к дому поближе. У двух или трех в руках были палки, еще у одного – увесистый черенок от какого-то садового инструмента, но основная масса была безоружна. Главное же, пьяны были все совершенно. В атаке участвовали и некоторые наши давние знакомые: усатый мужик, походивший лицом на Юру, тот самый, что требовал у Германа «мандата», и охотник Тимофей. Последний затесался в отряд почти случайно, за компанию – к хазарскому кладу Тимофей не питал ни малейшего интереса. Погромщики рассчитывали на него как на главную ударную силу – росту охотник был почти двухметрового. Впрочем, без своей грандиозной заячьей шапки, которую Тимофей в этот раз не надел, он смотрелся уже не так внушительно, а огромная лысина, с редкими курчавыми волосками, придавала его лицу, грозному под сводами шапки, растерянное и даже комичное выражение.
Явление страшного Жеребилова с занесенной над головой лопатой и криком «Ух, разойдись, твою мать!» произвело на врага неизгладимое впечатление. Ряды чекалинцев дрогнули. Первым струсил пьянчуга в разношенных трениках, стоявший в кустах у обочины. В ужасе подавшись назад, он оступился, упал и засучил ногами, забираясь глубже под куст. Жеребилов грузно прошлепал по улице и со всего маху, вложив в удар всю тяжесть своего громадного тела, врезался кулаком в челюсть застывшему от неожиданности Тимофею. Раздался омерзительный хруст, жгучим морозцем пробежавший в сердцах остальных. Тимофей, мяукнув от боли, припустил вверх по улице, скуля, как дворняга, которой наступили на хвост. Остальные бросились врассыпную. Юра, выскочив за ворота, погнался за своим близнецом, настиг его у развилки и плашмя огрел лопатой по голове. Тот промолчал, но заработал ногами с удвоенной скоростью, удивительной для такого чахлого коротышки. Бобышев преследовал сразу двоих, на бегу раздавая им тумаки и глумливо посвистывая для острастки.
– Стоять, курвы! Стоять! – гаркнул Табунщиков, потрясая лопатой.
Он выбежал последним, метнулся в одну сторону, затем в другую, но увы – поле боя уже опустело.
Никто из участников не мог этого знать, но ровно сто семьдесят лет назад, в этот же самый день и едва ли не час в окрестностях хутора состоялась похожая битва, и с отчасти подобной же развязкой. В тот день чекалинские крестьяне сошлись в рукопашной с мужиками из Софьино, в споре за Николаевский выгон, обширное пастбище, расположенное в аккурат на меже, разделявшей эти селения. Пастбище это долго служило причиной взаимной вражды, и после череды отдельных маленьких стычек дело, наконец, дошло до генерального сражения. Софьинцы тогда наголову разбили чекалинцев и гнали их хворостинами до самых домов, о чем еще долго, дразнясь, напоминали соседям при встрече. Пережитое унижение было столь велико, что в дальнейшем это позорное событие начисто изгладилось из памяти чекалинцев.
– Хоть бы ружьишко какое принесли, – сказал Юра, отпихнув ногой палку, оброненную кем-то из нападавших. – А то голыми руками хотели взять!
Щеки его раскраснелись – не столько от бега, сколько от первобытного чувства радости и самоутверждения, вызванного победой над врагом. Он шел по улице важной и несколько петушиной походкой, гордо расправив тщедушные плечи.
– Типун тебе! – Бобышев погрозил ему кулаком.
Во дворе они застали неожиданную картину. На дорожке возле крыльца сидел Володя, оседлавший бледного лысоватого мужичонку в выцветшей синтепоновой куртке. То был один из нападавших. В ту минуту, когда Жеребилов и остальные бросились в контратаку, он перелез через забор с тыла, со стороны бабкиной половины, очевидно, с намерением отпереть ворота изнутри. Володя, которого одолело любопытство, вышел во двор, увидел мужичка и машинально, не вполне сознавая, что делает, схватил его за грудки и повалил на землю. Вышло это на удивление легко – лазутчик был самого скромного телосложения.
– Володька! Ты ли это! – восхищенно крикнул Табунщиков.
– Как вы думаете, с него уже можно вставать?
Володя поправил очки и невозмутимо, хотя и не без гордости оглядел товарищей. Мужичонка извивался под ним и беззвучно шамкал ртом, как рыба, выброшенная на берег. Он отчаянно пытался освободить руки, но Володя крепко прижимал их к земле.
– Конечно, вставай! Ты ж ему всю грудную клетку отдавил. Изверг ты, а не человек!
– Он тут через калитку перемахнул. Ну я и придержал его… немножко.
Освобожденный Володей, пленник поднялся и замер, пугливо озирая стоящих. Было ему слегка за сорок, но выглядел он значительно старше – здешний народец удивительно быстро сох и мельчал под действием крепких напитков.
– Ты что здесь забыл? – надвинулся на него Бобышев.
Мужичонка замычал, тыча пальцем в раскрытый рот – то ли просил есть, то ли давал понять, что говорить ему мешает застрявший там предмет. При этом глаза его трусливо перебегали с лица на лицо, как бы в ожидании удара.
– Эге, да он немой! – догадался Табунщиков.
Пленник скорбно закивал головой.
Это был музейный сторож, полуюродивый и почти бездомный, которого Герман и Маша видели на руинах во время дождей.
3
Немого допрашивали на кухне, полной
