чтобы к хуторским подольститься. А там кто его знает – может, двойной агент.
Но Герман почти не слушал.
– А как тот пацан выглядел – не сказал?
– А черт его знает. С ушами какой-то. Володька по-ихнему не очень хорошо понимает, это у него остатошнее с университета. Тот с три короба пальцами навертел, да поди хоть половину из этой брехни разбери. Алексеич думает караул на ночь выставлять, а вещи утром с собой забирать, на шурфы выезжаючи.
Табунщиков поежился и пробубнил в кружку:
– Добить шурфы и уматывать отсюда…
Тут за калиткой раздался хныкающий вскрик. Юра, который успел завести машину и отпереть ворота, заглянул во двор с выражением плаксивой гадливости на лице:
– Вот суки! Они нам кучу под калиткой наложили!
5
Время до выезда еще оставалось, и, пока товарищи, матерясь, обсуждали происшествие, Герман тихонько выскользнул на улицу с бабкиной стороны. Стараясь дышать ровнее и тем умерить растущую внутри ярость, он прошел к соседским воротам, поколебался секунду и толкнул калитку, украшенную жестяной цифрой «13». В Чекалине они почти ни у кого не запирались.
Шкет сидел в беседке, спиною к воротам, и колдовал над разобранной мосинкой. На столе особо, по ранжиру, лежали ствол, ложа с примкнутой магазинной коробкой и ствольная накладка; отдельно, на промасленной тряпке – разъятый на части затвор и другие детали помельче. Всю работу по реставрации винтовки он давно закончил: металлические части были очищены от ржавчины и старой смазки, деревянные – выскоблены дочиста, отполированы и заново покрыты лаком. Но шкету нравилось просто ухаживать за ней. Каждый день в отсутствие матери он разбирал винтовку, протирал и без того сверкающие детали и смазывал их ружейным маслом.
Услышав, как сзади стукнула калитка, он быстро накрыл мосинку тряпкой и круто повернулся на скамье.
– Шкет! Это ты их подговорил!
Герман решительно направился к беседке, но замешкался на полпути, сбитый с толку портретами Че, гипсовым Ильичом и в особенности множеством кур, которые повсюду бродили в этом рассаднике революции. В стороне, у сарая, с железной бочки на чужака недобро посматривал чернопёрый тевтонец Герцог.
– Кого? – не слишком натурально удивился шкет.
Он до того струсил, увидев Германа, что втянул голову в плечи и едва не спрятался под стол.
– Не притворяйся! Ты зачем это сделал?
– А чего сразу я? Это было проявление классовой вражды.
– Что ты несешь! Какой вражды?
– Ну давай, бей меня! – огрызнулся шкет. – Все меня бьют.
– Ну зачем сразу – бей? – смутился Герман.
Однако он и сам не знал, что будет делать дальше. Действительно, бить этого цыпленка у него рука бы не поднялась, а другие меры воздействия были ему неизвестны. Он шел сюда, поддавшись порыву, горя желанием разобраться с маленьким провокатором, и только тут понял, что, в сущности, не представляет, как это сделать. Шкет мгновенно почувствовал перемену.
– Ха-ха! Бойтесь их теперь! Недосыпайте ночей!
– Кого бояться-то? Кучки трусов и дураков, которые от жеребиловской лопаты сбежали?
Шкет помрачнел.
– Где я тебе других найду? Здесь других нет.
– Эх, шкет, шкет…
– Чего – эх? Зачем ты приехал? Своих, что ли, девок не хватало, городских?
– Много ты знаешь, про девок…
Герман нахмурился и замолчал, поглядев на вертлявую черную курицу, что-то клевавшую возле самых его ног, но потом вспомнил, зачем еще собирался сюда, и испытующе посмотрел на шкета.
– Ты правда хотел про Машу рассказать? Насчет того пьяницы… Григория?
Шкет явно не ждал такого вопроса и даже немного вздрогнул от него. При этом не только удивление, но и как будто что-то горестное промелькнуло на его лице.
– Что? Да я никогда!.. Да она меня не так поняла! – он так задыхался, что трудно было не поверить его искренности. – Ничего я никому не скажу! Я скорее язык себе отрежу маникюрными ножницами!
Он поерзал на скамейке, угрюмо опустив глаза, а потом вдруг бросил с гадкой усмешкой:
– Пускай не беспокоится. Идите! Отправляйтесь в ваш Великий поход! Благословляю!
Герман посмотрел на него с изумлением.
– Гаденыш! Ты подслушивал!
– Сам гаденыш! Ничего я не подслушивал, ясно? В деревне у всего есть уши: у камней, у столбов, у деревьев, у щелей в досках! Если не знал, так сам на себя и пеняй, – он еще поерзал, распаляясь. – И вообще, ты чего здесь стоишь? Это мой двор! Я тебя сюда не звал!
– Сам говорил – заходи по-соседски, – Герман пожал плечами, ковырнул ногой камешек в траве и с нарочитой медлительностью направился к калитке.
Глава 7
«Я обещаю тебе»
Прямая, неподвижная фигура Маши была резко очерчена в сумраке чердака. За ее спиной тускло светился пыльный прямоугольник окна, за которым расплывчато зеленели складчатые поля заречья. С потолка на длинной цепочке свисала керосиновая лампа, недавно здесь появившаяся, с нечетким бликом на пузатом боку и черной, чуть подкопченной проволочной ручкой. Маша сидела на сундуке с покатой крышкой, в черной накидке до пят, той самой, в которой она пугала чекалинцев по ночам. Затухающий солнечный свет падал на складки ее капюшона и темную выбившуюся прядь, казавшуюся на просвет русой, почти золотистой. Вид у Маши в этой накидке был торжественный и немного средневековый. Ссадины ее, притененные капюшоном, успели поджить и схватиться бордовой коркой.
Герман сидел напротив, на краю застеленного матраса. На полу между ними выразительно чернела груда походного снаряжения. Здесь был целый туристический магазин: две палатки в чехлах, по-видимому двухместных, два больших рюкзака, с обильным такелажем креплений, стяжек и ремешков, два спальника в компрессионных мешках, примус, газовая горелка, котелок и много чего по мелочи. Эта груда была первым, что Герман увидел, когда поднялся на чердак. «Вот, даже фонарик есть» – невесело сказала Маша. Еще ничего толком не понимая, ни того, откуда взялось снаряжение, ни – почему Маша молчала о нем прежде, Герман сразу угадал, о чем сейчас пойдет разговор. И, угадав, готовился к нему, стараясь, впрочем, ничем своей готовности не выдавать.
Почти все снаряжение было подержанное и большей частью глубоко устаревшее, некоторые же предметы и вовсе просились в музей. Одна из палаток была древняя брезентовая «памирка», неудобная и непомерно тяжелая по современным меркам, эдак в полпуда весом, в плотном, тоже брезентовом чехле с полустершейся клеенчатой биркой. В таких, вероятно, жили геологи и лесорубы на заре советского освоения Сибири. Вторая заинтересовала Германа больше – он не поленился и вытащил ее из чехла. Внешне она напоминала его собственную двухместную «полусферу», но пошита была в Югославии, в конце восьмидесятых, из легкого красного и синего нейлона с глянцевым
