подумал Герман взбешенно.
– А знаешь что? – Маша подняла глаза, и в них снова засверкала ярость. – Шкет бы пошел. В этот же день бы пошел, сию же минуту. Он и секунды бы не сомневался, потому что он хотя и дурак, а он смелый. Мне бы даже говорить ему ничего не пришлось, даже намекать. Я бы только бровь подняла, одну только бровь, и он тут же кинулся бы рюкзак собирать.
– Да, но только есть нюанс…
– Какой же?
– Ты за ним не пошла бы.
– Это правда, – подумав, согласилась Маша. – Потому что шкет не может никого повести, он ведомый. То есть… Я не знаю, как это объяснить. Он повел бы меня, конечно. Он бы всю дорогу мне гимнастерку свою подстилал – у него гимнастерка есть, ты знаешь об этом? Настоящая, как в войну. Он каждый вечер мне землянку копал бы, только бы мне сухо было. Но на самом деле это я бы его вела. Пашка может пойти за какой угодно идеей, но не выдумать ее. Он может поверить в какой-нибудь коммунизм и пойти за ним хоть на край света, но сам никогда ничего не выдумает. А за тобой можно пойти, но… – голос Маши дрогнул. – Ты не хочешь меня вести…
………………………………………………………………………………………………………
– Я обещаю тебе, – с жаром говорил Герман, когда всхлипывания стихли и первые сумбурные объяснения были, наконец, кое-как скреплены поцелуем. – Мы отправимся! Следующей весной, слышишь? Я тебе обещаю. Ты закончишь школу, а я университет. Нам же пригодятся знания, верно? Конечно пригодятся! У нас ведь столько испытаний впереди…
Боже, как я жалок.
– Это всего год. Меньше года! Помнишь, как Наташа Ростова Болконского ждала? Ей ведь совсем немного не хватило дотерпеть, а у нас только девять месяцев. Ну и потом, Курагина-то у тебя нет.
Появится, вот увидишь. Только дай срок.
– Наташа Ростова стерва. И в конце превратилась в толстую тупую корову. Вот и я превращусь.
– В семнадцать лет?
Герман изо всех сил бодрился, но выходило не очень. Просто ужасно выходило, надо признать.
…………………………………………………………………………………………………………
– Чего ты боишься? – говорила Маша, снова закипая слезами. – Вот же она, степь… Ты сам, сам говорил…
– Я тебе обещаю, слышишь? Я тебе обещаю… – шептал Герман, жадно и неловко целуя, зацеловывая неправду и чувствуя, как в нем против воли просыпается желание.
Здесь мы, впрочем, поспешим опустить занавес.
Глава 8
Отлучение
1
На следующий день Герман снова наведался к погребению. Два дня оно просыхало и стояло нетронутым, на случай появления посторонних огороженное сигнальной лентой – ее обвязали вокруг тонких жердей, воткнутых по углам ямы.
Сняв ленту и вытащив жерди, Герман спрыгнул вниз и оттащил мешковину, присыпанную землей; таким образом погребение маскировали на ночь. После просушки кости приобрели более светлый оттенок и отчетливо выделялись на фоне подсохшего материка. Герман оценил степень их прочности, легонько постучав, тут и там, рукояткой ножа, и осторожно ворохнул две-три из них в холодной слежавшейся земле; теперь их можно было снимать с грунта. Но прежде Герман, по указанию Бобышева, принес из фургона планшет с листом миллиметровки, устроился на краю ямы и принялся зарисовывать на плане положение останков и горшка. Горшок приходилось додумывать – Бобышев снял его еще позавчера, и на земле оставался только круглый отпечаток донца.
Ярко освещенная солнцем глянцевитая трава отливала медью, слепила глаза. Ветер, налетая порывами, задирал в руках Германа измятую миллиметровку, тормошил и тискал невесомый планшет. В отдалении, за отвалом, слышалось частое постукивание ремешка с пластмассовой клипсой на конце, бившегося о треногу нивелира, и что-то тоскливое было в этом монотонном звуке, бередящее душу.
Рисовать Герман любил и обычно делал это неплохо, из-за чего в экспедициях ему часто доверяли эскизы находок и чертежи, но сейчас работал рассеянно, без увлечения. Сердито хлюпая носом, он вспоминал вчерашний разговор с Машей и рисовал резкими, отрывочными штрихами, едва не прорывая бумагу тупым карандашом.
Бобышев тем временем нивелировал очередной шурф. Отклячив зад, он таращился в окуляр и, проворно отлипая, записывал высоты в блокнот, страницы которого трепал и перелистывал ветер. Ему ассистировал Володя, который стоял на дне шурфа и по команде переносил рейку выше, прижимая ее основанием к насечкам на бортах – так Бобышев отметил места, где были сделаны находки.
Остальные темной грудой сидели вокруг. После нападения чекалинцев все были молчаливы и хмуры, в каждом снова мучительно заскреблась затаенная мысль о доме. Теперь, выезжая на шурфы, сумки с вещами забирали с собой: по общему убеждению, мстительным хуторянам хватило бы ума вломиться в дом, пока он пустовал – пример немого, пытавшегося проникнуть во двор, был тому достаточным подтверждением. Матрасы и кое-какое другое конторское барахло оставляли на месте, полагаясь в этом случае на судьбу – слишком уж неохота было возиться. Впрочем, боялись мужики не столько за вещи и даже не столько нового нападения потешного войска, атаку которого так легко удалось отразить. Все понимали: у каждого из нападавших в Чекалине был родственник или сват, а у тех другие, и как они примут унижение своих, да еще приезжими, чужаками – бог весть… Немой, обещавший докладывать обстановку, до сих пор не появлялся, и о настроениях в стане врага мужики могли только догадываться, что и делали второй день, подолгу толкуя об этом в часы досуга. Пока же, томясь ожиданием, на всякий случай запирались на ночь, а в сенях держали наготове остро отточенные лопаты.
2
Закончив рисунок, Герман спустился вниз и начал укладывать кости в пластиковый мешок. Каждую из них он осторожно поддевал ножом, очищал от земли и укладывал на дно мешка, выстланное оберточной бумагой. Кости были твердые и тяжелые, будто заполненные землей, особенно бедренные и берцовые. Крупные кости он укладывал слоями, перестилая их бумагой, мелкие же – стопы и кисти, нижнюю челюсть – упаковал в конверты, заклеил их и подписал. В конце осторожно снял и завернул в бумагу череп, сверток перевязал шпагатом и также уложил в мешок. Землю, на которой остался влажный рыхловатый отпечаток костяка, перекопал ножом (здесь иногда случались находки). Затем выставил из ямы мешок, выбросил инструменты, выбрался и начал засыпать опустевшее погребение.
Вечером, занимая места в салоне «Археобуса», все, кроме Германа, старались сесть подальше от задних дверей. Там, в углу между сиденьем и грудой сложенных на полу лопат, стоял раскрытый и подвернутый как чулок, пахнущий землей и смертью мешок с костями.
3
Весь этот день на шурфах Германа не покидало ощущение неполноты, зыбкости их примирения
