на чердаке. Он успокаивал себя и храбрился, но все-таки понимал, что обида Маши никуда не девалась, а просто ушла куда-то в подземную область, и что все эти вялые обоюдные заверения и поцелуи – только клей, которым они наспех скрепили ссору. Прощаясь с ним в сумерках, Маша была даже мила и целовала его с нежностью, но всё это как бы с некоторым усилием – так ему показалось… Уже одно то, что она сама просила его уйти, ссылаясь на скорое возвращение матери, заставило его усомниться в прочности их мира. Не верил он в это внезапное возвращение: ведь накануне она сама говорила, что Ната не объявится несколько дней.
Так, без конца обдумывая вчерашнее, с тлеющей в сердце тревогой, он отправился к Маше вечером, после работы.
Первое, косвенное подтверждение своим предчувствиям он получил уже у калитки – та, вопреки обыкновению, была заперта, и притом изнутри. Несколько озадаченный таким новшеством, он постоял в нерешительности, но звонить не стал, а перегнулся через невысокий штакетник и откинул крючок. Что-то ёкнуло в нем в эту минуту, но, еще храбрясь, еще отмахиваясь от чего-то, он постарался уверить себя, что это ничего не значит.
Вечер был теплый и почти безветренный, сквозь поредевшую зелень сада пробивался желтый, глубокий и как бы сгущенный свет заходящего солнца. Ярко освещенный им дом тоже клонился к закату, медленно погружаясь в тень. Справа на бельевой веревке, куда свет уже не доставал, озаряя только верх высоких деревянных шестов, висели коврики и половики, собранные со всего дома – видимо, кто-то недавно прибирался.
Едва он вошел, как дверь распахнулась и по ступенькам навстречу ему сбежала Маша. Герман сразу всё понял по ее лицу – просто по тому, как она шла, на него не глядя.
Маша, очевидно, только что вернулась с уроков – на ней было школьное форменное платье. В этом платье, еще не тронутом линькой, будто вчера пошитом, Герман видел ее всего однажды, в первый день нового учебного года, когда провожал ее на линейку. В софьинской школе, где царили относительно либеральные порядки, ношение формы не было обязательным – ученики надевали ее в основном по торжественным случаям. Маша этой привилегией пользовалась, берегла платье от чекалинской грязи. Сегодня в Софьино был какой-то местный праздник, из-за чего оно и было извлечено из шкафа.
Увидев ее в этом синем платьице, едва доходившем Маше до колен, Герман почувствовал укол желания. (Автору знакомы чувства Германа. Ничто в свое время так не эротизировало его собственных одноклассниц, как эти мнимо-невинные платьица со сборчатым краем, из-под которых выглядывала ажурная окантовка чулка, эти отложные манжеты и воротнички… В разных странах и в разные времена эти платья выглядели по-разному, но все они как будто поныне повторяют одно-единственное платье, придуманное каким-то неизвестным развратником, чьи эротические аппетиты были сосредоточены исключительно на школьницах. Сколько девственностей погублено из-за этих платьев! Сколько преподавательских карьер! А сколько людей родилось исключительно по их вине?..) Герман как будто видел Машу впервые – одновременно в свете заходящего солнца и этого не к месту проснувшегося желания. Но Маша избегала его глазами, и потому к желанию примешивалась печаль.
– Я сегодня не могу, – сказала она хмуро и деловито. – У меня уроки. Чертовски много уроков…
Герман стоял и ждал, хотя, в сущности, все уже было сказано. Просто было бы нелепо вот так сразу уйти, словно он был обижен (тем более что обижен он не был – напротив, признавал за ней право на обиду). В голову приходили посторонние мысли, например – о ковриках на бельевой веревке. А еще ему вдруг захотелось протянуть руку и снять крошечный желтый листик, застрявший у Маши в волосах. Но уже немыслимо, и жест этот был запретный: все равно что незнакомую женщину поцеловать.
– Ну, в общем… Ты понял, – сказала она, помолчав, и вдруг посмотрела ему в глаза – быстро и беспощадно, и снова отвернула взгляд.
– Да, – Герман непроницаемо улыбнулся. – Я понял.
Маша хотела повернуться и уйти, но вдруг порывисто обняла его, поцеловала в щеку и бросилась к дому. Все произошло так быстро, что Герман не понял – действительно ли у нее что-то блеснуло в глазах, или ему только показалось. Когда она скрылась за дверью, он еще подождал, слушая тишину, и, всем своим видом выказывая стоическое спокойствие, направился к калитке.
4
На следующий день, по возвращении в Чекалин, пока Жеребилов возился, отпирая заевшие ворота, и все, устало поругиваясь, высыпали наружу, Герман отделился от остальных, обошел фургон и посмотрел туда, где улица круто спускалась и заворачивала к Маше. Посмотрел с убеждением, что больше туда не пойдет, и таким чувством, будто что-то у него внутри прищемили дверью. Пока продолжалась возня у ворот и Юра, терзая коробку передач, разворачивал машину, Герман прогулялся в ту сторону, пряча смятение под маской глубокой задумчивости. Прошел он немного, шагов пятьдесят, до заброшенного участка, огороженного сеткой-рабицей. Каждый вечер, проходя мимо, он бросал взгляд за эту сетку, с жалостью наблюдая, как гниют в траве опадающие с веток крупные пунцовые яблоки. Здесь он еще постоял, разглядывая лужу, которую всегда обходил по траве, со временем загрязнившейся от его следов, и с той же фальшивой задумчивостью на лице вернулся к воротам.
После ужина Герман впервые за долгое время не пошел в душ, а кое-как, с оханьями и плеском, вымылся над раковиной и устроился у печки с книгой в руках – взятым из дома, но ни разу не открытым за всю экспедицию «Моби Диком». В душе у него бушевал холодный норд-вест и уныло поскрипывала от натуги высокая грот-мачта, но телу было покойно и тепло, и приятно скользили по чистой белой бумаге заскорузлые от работы пальцы. Он читал до поздней ночи, а потом, сладко угорев у печки, тихонько прокрался в комнату и мирно уснул в своей постели, застеленной затхлым, давно не стиранным бельем.
Стояли сухие, ясные, студеные вечера, с влажноватым запахом прели в садах и длинными, косыми тенями штакетника вдоль обочин. В это время дня и года Чекалин был даже хорош собою, вот только поправить бы немного покосившиеся ограды да вычистить улицы от густой, годами не просыхающей грязи. В снопах золотистого света парили невесомые паутинки, тонкие, как нити ДНК, и правили ими крошечные бесцветные паучки, переселенцы с далеких паучьих окраин. Даже самые грубые чекалинские лица, омытые этим светом, казались добрее и симпатичнее, и то и дело без всякой причины возникала на них, угловато змеясь,
