отливом. Примусом пользовались еще при царе Горохе. Рюкзак машиного отца был добротный, немецкий, из прочной капроновой ткани, но тоже доисторический, производства ГДР. Современными в этом пестром собрании вещей были только горелка и машин рюкзак, темно-синий, с оранжевым клапаном, купленный в позапрошлом году.
– Мы с ним собирались на Кавказ… Вдвоем, без мамы, только он и я. Большая такая, красивая мечта, в половину моего детства растянутая…
Маша рассказывала, отвернувшись к окну, избегая взглядом не то Германа, не то эту темной груды на полу. Может быть, поэтому голос ее звучал несколько отчужденно.
– Он хотел показать мне горы: плато Лаго-Наки, Гранитный каньон, Фишт и эти… как их… водопады Руфабго. Видишь, до сих пор все названия помню. Он там работал в молодости, изучал что-то, с хазарами связанное. Неделю над своими черепками сидел, а по выходным выбирался с товарищами в горы и все-все тропки в тех местах исходил. Признавался, что был очень счастлив тогда. И, кажется, больше, чем здесь, с нами – об этом я уже сама догадывалась… Там есть какой-то маршрут, еще в советское время проложенный, он ведет к старой обсерватории в горах. Она давно заброшена, но еще стоит среди скал и снегов, и вокруг на многие километры – ни одной души. Мы с ним хотели пройти этот маршрут, пешком, через несколько перевалов… Папе очень почему-то эта обсерватория мечталась. Он говорил, что в ясную погоду оттуда виден Эльбрус. Ночью он ярко светится при луне, и если долго смотреть в темноту, то можно увидеть, как там, за сто километров, мерцает на склоне ледник. Он очень много мне про это рассказывал – вот, как ты. И всё красиво так… Мне эти горы снились по ночам, веришь? Я потому и не наклеила сюда, – Маша кивнула на стены чердака. – Потому что так полюбила, что после даже возненавидела.
Она замолчала и посмотрела на снаряжение. Снова отвела глаза.
– Он показал мне все это в позапрошлом году, в день моего рождения, и тогда же мы договорились идти – ровно через год. Это всё старые его вещи, с которыми он раньше в горы ходил, они давно в сарае хранились, я про них и не знала. Про каждую вещь мне рассказывал, для чего она и зачем, соблазнял меня, в глаза хитро заглядывал. Я аж вся дрожала от предвкушения. Кое-что уже потом купил, специально для нашего похода… С меня был уговор – чтобы я бегала, готовилась к физическим нагрузкам. И я бегала – каждый день, три километра вокруг заповедника. Я до того дошла, что даже и пять километров бегала, только бы он во мне не сомневался. Сам он, конечно, не бегал – куда, сигареты, одышка… Только смеялся и хвалил меня очень. Ну, а потом приехала она, и все развалилось. То есть он просто сбежал от меня. Мне так и думается иногда, что он не от мамы сбежал, а от меня, от своего обещания. Хотя это глупо, конечно. Все дочки – маленькие жены. Только вот снаряжение оставил. И мечты про снежные перевалы, и слезы по ночам. Много-много ночей, и всё в слезах.
Герман тем временем пытался разобраться в устройстве примуса. Он слегка накачал воздух в колбу и повернул вентиль, проверяя, как стравливается воздух. Делал он это больше для виду – ему было неловко в этом собрании музейных экспонатов. А еще он все время соскальзывал с края матраса, на котором сидел, и прилагал немалые усилия, чтобы не показать своего неудобства. Кроме сундука да холодного пола сидеть здесь было решительно не на чем. Продолжая возиться с примусом, Герман подумал мельком, что уже хотя бы по этой причине их встречи на чердаке были обречены принять горизонтальный оборот.
– Я раньше не хотела тебе об этом говорить. И показывать тоже не хотела. Я все это уже давно в сарай отнесла, с глаз долой, и целый год туда не заглядывала. Потому что это его, понимаешь? Как будто призрак его. Но теперь уже все равно.
– За всю жизнь не ручайся, может, сходите еще, – Герман отложил примус и взял горелку. – Эти Гражины бывают очень непостоянны.
– Да уж, конечно, – вяло усмехнулась Маша.
Минутой раньше, закончив рассказ, она пристально всмотрелась в Германа, ожидая, что он скажет, и была заметно разочарована его реакцией.
– Там еще кошки есть и два ледоруба, – сказала она сухо. – Карабины всякие. Но я не стала их приносить.
– А я никогда не бывал в горах. Но очень хочу побывать.
Напряжение, нарастая, тягостно копилось в воздухе. Маша нервно теребила узелки на распущенном поясе накидки.
– Нет, вы все-таки ужасно тупы, ужасно, – наконец не выдержала она. – Вы тупы как сверчки, как тараканы какие-нибудь. Или только притворяетесь, что тупы, но тогда это еще хуже.
Она вскочила и гневно уставилась на него.
– Как ты думаешь, зачем я тебе всё это показала? – почти закричала она. – Но ведь ты знаешь! Для этого! Для этого!
И она с силой рванула форточку в оконце, за которым виднелась степь. Хлипкая форточка взвизгнула и едва не слетела с петель, стекло в ней чудом не разбилось. Внутрь ворвался и загулял по чердаку ветер, от которого Герман мигом продрог – до того он был насыщен сыростью и машиной злостью.
– Потому что мы можем идти! Прямо сейчас! Ты сам говорил, что для этого похода ничего особенного не нужно, что его можно начать в любую минуту! Это ты, ты мне говорил!
Герман неподвижно смотрел на нее. Это было ново и неприятно для него. Но он и несколько стушевался, не ожидая такого напора с ее стороны. Перед ним стояла уже не его маленькая любовница с чекалинского чердака, перед ним стояла женщина, и эта женщина, кажется, его презирала.
– Так я же и не отказываюсь, – ответил он как можно спокойнее. – Но ведь не сейчас же. То есть, не сию же минуту.
– Так я и думала, – сказала Маша потускневшим голосом и опустилась обратно на сундук.
Ветер шевелил складки ее капюшона. Она была очень хороша в эту минуту, несмотря на маскарад и багровую ссадину на щеке.
– Что – думала?
– Что ты обманешь меня, как и он со своим кавказским походом. Оставишь мне мечту на тысячу ночей, только он про снежные перевалы, а ты про бескрайнюю степь, вот и всё. Вы все нам что-нибудь оставляете, кому ребенка, а кому мечту. Только это и умеете. Шкет был прав, ты меня бросишь.
«Черт бы побрал твоего шкета» –
