обремененные полуголодным семейством. Чем меньше работал чекалинский пролетарий, чем больше пил и тиранил семью, тем выше была вероятность, что вскоре он пополнит благородные ряды кладоискателей. Однажды после долгих и тяжких раздумий такой чекалинец прояснялся лицом, срывал с себя шапку, если таковая имелась, и, шваркнув ее на землю, с непременным «эх!» и непечатным ругательством доставал из сарая заржавленную лопату. Пробудившаяся вера в клад производила в мужике чудесную перемену. Нет, он, конечно, не бросал пить и безобразничать, но как бы некий источник света появлялся в его душе. В глазах чекалинца загорался неугасимый огонь
надежды. Целые дни напролет эти испитые, желтые от сивухи Дон-Кихоты ползали по окрестным холмам и ковыряли землицу, твердо веруя: однажды под лопатой
звякнет. Никто не жадничал, не толкался – напротив, все с поистине самаритянским смирением помогали друг другу в поисках. Клад давно уже было решено поделить на всех, ибо размеры его, по общему убеждению, должны были быть громадны. Сказочная арабская комната, доверху набитая золотом и каменьями, ровно уложенные рядами бочонки с дублонами – вот что мерещилось мужикам. Маша нисколько не преувеличивала: клад действительно был чем-то вроде местной национальной идеи. Дон-Кихоты рассуждали просто: пока у них там, в московиях, всё трещит по швам, они здесь построят свой собственный, чекалинский коммунизм, мягчайший и справедливейший на земле, этакое Беловодье на берегу Десницы, где, осененные трубами спиртового завода, навеки утвердятся дружба, процветание и покой. И вот, бабкины постояльцы, сами того не зная, посягнули на эту мечту.
До недавних пор мужики не были вполне уверены, что археологи действительно покушаются на клад. Непосредственно здесь, в Чекалине, никто не видел их с лопатой в руках, уезжали они куда-то далеко за пределы хутора, и в стане кладоискателей, хотя и с натугой, поверили в историю про «шарфы». Так, возможно, было бы и поныне, если бы за несколько дней до описываемых событий по хутору не пронесся слух – верный слух, о котором будет сказано в свое время, – что всё это только дымовая завеса. Якобы днем археологи уезжают только для отвода глаз, а ночью, пока честный человек спит в кровати с женой, копают землю в окрестностях городища. Желающим показывались ямы, подтверждающие эти ночные поиски. Сердца Дон-Кихотов закипели от ярости. Тут уж припомнили команде и надменный отказ от распития рюмочки за знакомство, и другие мелкие прегрешения (в основном сочиненные молвой). Однако волю этой ярости они дали не сразу – в деревне такие вещи никогда не делаются с кондачка. Дня два или три мужики, не вполне уверенные в своих силах, подогревали себя спиртным, сбившись в кучу на чьей-нибудь кухне, храбрились и поносили чужаков и только после этого, наконец, отважились на атаку. Герман чудом разминулся с ними. Всего через минуту-другую после того, как он вышел со двора и направился к Маше, их темная, дышащая перегаром толпа прошествовала по улице, которую он только что миновал, и, злобно матерясь, прихлынула к бабкиному дому…
2
Археологи в это время отдыхали в большой комнате, служившей им одновременно спальней, столовой и местом ежевечерних собраний. Из кухни несло теплым тушеночным духом: это Юра готовил зажарку к каше. Дожидаясь ужина, все разноголосо молчали, осоловело уставившись в пустоту. Не молчал, как обычно, только Табунщиков, который сидел за столом и театрально постанывал от усталости.
– Ох, божечки, божечки, – причитал он, разминая рукою лодыжки. – Ох, ноженьки мои бедные…
Босые ступни его, большие и белые, тронутые мхом, покоились в тазу с горячей водой. Отвыкнув за время дождей от тяжелой работы, он сильно натрудил ноги, да еще простудил их вдобавок на сыром воздухе и теперь лечил свой «ревматизьм», как сам его называл, посредством горячей ванны.
– Горчичного порошка туда можно всыпать, – апатично заметил Бобышев.
– Горчица это при насморке годится. А вот водкой бы растереть… Али спиртом… Хорошо бы и внутрь добавить, для общего укрепления.
– Водки нет. Спирта тем более.
– Уксусом можно, – сунул свое Жеребилов.
– Это яблочным, что ли? – покосился на него Табунщиков.
– Можно яблочным. А можно и простым, – равнодушно отвечал Жеребилов.
В такой мирной беседе проходило время, когда на улице вдруг послышались пьяные голоса. На них сперва не обратили внимания, но тут снаружи громко затарабанили в калитку.
– Выходи, бляденыши! – раздался отчетливый голос.
Все навострили уши.
– Что это? – Жеребилов встрепенулся и спустил ноги с дивана, на котором возлежал в царственном одиночестве.
– Может, это не к нам? – предположил Володя.
В калитку грохало сразу несколько кулаков, а с ними, кажется, и сапог. У соседей истошно залаяла собака. Гул, стоявший на улице, был не очень внятным по содержанию, зато отчетливо враждебным по интонации. В стену дома глухо ударился камень – сначала один, а затем еще и еще.
– К нам, – упавшим голосом констатировал Бобышев.
Продолжая прислушиваться, он проворно, но почему-то на цыпочках прошел в соседнюю комнату. Единственное окно ее, маленькое и давно не мытое, выходило на улицу, от которой дом был отделен дощатым забором. Однако напрасно Бобышев вытягивал шею: забор был слишком высок, и ничего, кроме неясного мельтешения голов, снаружи не было видно. Постояв еще немного без толку, он вернулся в гостиную.
– Выходи, сволота! – доносилось с улицы. – Хурхуёлоги, мать их! Шарфокопатели фуевы!
– Скучает народ, – Бобышев усмехнулся. – Кажись, вся деревня собралась.
– Это пролетариат нападет, – мрачно сказал Табунщиков. – Одержимый классовым гневом. Видать, прогневали мы их чем-то.
О своем «ревматизьме» он тотчас забыл, но продолжал сидеть в той же позе, пошевеливая пальцами в тазу.
– Может, у них тут тоже республика? – пробормотал Жеребилов. – Как у покровских?
– Ну да, а это нас на выборы зовут…
Из кухни прибежал Юра, с забытой в руке столовой ложкой, которой он только что пробовал зажарку.
– Чего это, а? – повторил он в испуге общий для всех вопрос.
В стену дома с нарастающей частотой ударялись камни, гулко, с рикошетом, отлетавшие к забору. Стекла нападавшие пока щадили: все-таки бабка была своя, хуторская, и вот так, с ходу, высадить ей окна было как-то неловко. Что ни говори, а чекалинцы не были чужды милосердия.
– Что, за бабку спрятались, сучата?
– А ну выползай, шаромыжнички! Не боись, дорого не возьмем, по зубу с каждого!
Ругань мешалась с лепетом и пьяным хохотом. Кто-то угрюмо спорил с шутником, предложившим взять с археологов по зубу. Споривший, едва ворочая языком, требовал существенно повысить ставки.
Между тем смятение в комнате стремительно переходило в панику. Все разом вспомнили нападение месячной давности, когда камни точно так же ударялись в борта «Археобуса».
– Ё-моё, опять отбиваться, что ли? –
